Педер не всегда был согласен с женой, но в мелочах он ей уступал, а из мелочей, как известно, и складывается жизнь. У нее была железная воля, у него — покладистый нрав. К тому же он понял со временем, что ему недостанет сил осуществить задуманное. Все надежды Педер возлагал теперь на своего первенца. Он учил сметливого мальчика всему, что знал сам, и обращался с ним бережно и уважительно. Поэтому сын его рос очень и очень самонадеянным, с сознанием своей значимости, хотя на Острове он был никто. Отцу, правда, пришлось забрать его из школы и определить на фабрику, — семья нуждалась. Но мальчик не чувствовал себя приниженным. Он вслушивался в разговоры, приглядывался к людям и вынес одно: благородные чванятся своим благородством, а богатые — своим богатством. Чванство их — та же пуховая перина, которой можно накрыться и отгородиться от внешнего мира. Сдерни ее, и они будут барахтаться так же беспомощно, как и все остальные. В общем, ничего особенного они из себя не представляют, если не считать, что покамест в их руках и деньги, и власть.
Дома Педер, как правило, помалкивал. Но иногда по воскресеньям он навещал Майю-Стину, и его прорывало, и он принимался толковать о новом обществе, где царит справедливость. «Кахва ти!» — кричал попугай, когда Педер возвышал голос. Его сын сидел на кухонной скамье, уткнувшись в книгу. Спору нет, отец говорит красиво, но не похожи ли и его мечтания на пуховую перину, которую он пытается натянуть на себя, не желая видеть мир таким, как есть? А мир этот — вот он, ждет, чтобы им начали править. Только сперва надо перенять у благородных господ их манеру выражаться и способ мыслить. Если этому выучиться, их можно будет запросто скинуть. Они и так уже теряют под ногами почву.
Сын Педера, который сиживал у Майи-Стины на кухне, слушая, как отец его толкует о новом обществе, сын Педера, который еще мальчишкой нанялся на фабрику и, проработав там несколько лет, взял у отца рекомендательные письма и вопреки желанию матери уехал в столицу устраивать свою судьбу, — так вот, сын Педера стал министром.
Но странное дело, я оглядываюсь назад, заглядываю вперед, вглядываюсь в золотой шар, в самое себя — и нигде министра не вижу.
Наверняка у него была голова. Я говорю «голова», а вижу лишь бледные воздушные шары. Как сложилась его судьба? Он обрел власть и утерял милосердие. Такое случается сплошь и рядом. Целое складывается из частностей, мозаика — из осколков, судьба — из поступков и замыслов, зреющих в голове. Но головы‑то я как раз и не вижу.
В незапамятные времена, задолго до того, как на Острове нашли себе пристанище бедные рыбаки и пастухи, в крепости со сторожевой башней, хоть крепость эта была и невелика, жили владетели Острова со своими рыцарями и оруженосцами, и у каждого рыцаря был свой герб — роза, вертел, меч. На щите благородных предков Нильса Глёе, — а род его уходил в глубокую древность, когда немало людей, населявших землю, почитали себя благородными, — была изображена лодка, над которой сиял лунный диск. Ну а в то время, куда мы сейчас перенесемся или, наоборот, вернемся, эмблемы закрепляются только за учреждениями. Люди живут под именами и номерами. Имя еще можно сменить, номер — нет.
Как зовут министра, я знаю. Но это мне ничего не дает. Ибо министр сменил имя, — оно было слишком простецким и встречалось на каждом шагу. От старого имени он отрекся, а новое к нему еще не пристало, поэтому я буду называть его просто — министр.
Попытаюсь все же представить, какой он. Старый. Во всяком случае, немолодой. Плотно сбит. Но лица нет как нет, на его месте — дыра. Может, приделать министру нос? Нос, похожий на фиолетовый баклажан? Или цвета вываренной телятины, как у Педера? Бог с ним, с носом, лучше одену‑ка я министра в черный костюм. Но что это — сквозь черную ткань пробивается свет! Такой, видно, этот человек заряжен силой.
Я подберу для него темно-золотистый фон. Пусть это будет в городе. В столице. Пусть это будет ресторанный зал, где на столиках с белоснежными скатертями горят бронзовые лампы, а по углам — полумрак.
Видит ли кто‑нибудь моего министра? Я тщусь разглядеть его голову, но мне это не удается. Поэтому я должна найти кого‑то, кому он видим. Пусть это будет женщина. Немолодая женщина в облезлом белом манто. Она знает министра по тем временам, когда тело его еще не было облечено в строгий черный костюм.
Я не упомянула о другой женщине. О его супруге. Но ее мне и подавно не разглядеть. Министр ее затеняет.
Немолодая женщина, которой он видим, одиноко сидит в центре зала, а министр со своей супругой сидит у стены на диване. Точнее, восседает. Крепкий, мясистый, затянутый в черное. Костюм — точно панцирь. Сквозь черную ткань пробивается свет.
