Что же касается Великого Восстания, тут она и вовсе с ним не согласна. Она рассказывает ему о Руфусе. Руфус восстал против рабской доли, а кончилось тем, что он обрек соплеменников на ужасную смерть, во всяком случае, жизнь, которая их ожидала, и то была предпочтительнее. Ради того, чтобы выжить, Руфус принудил себя к смирению. Он даже деревья сажал на пустоши. Так и влачил свой век. Впрочем, она выбрала неудачный пример. Ведь Руфус был королевским сыном. Если бы он привел корабль к родным берегам, он бы по-прежнему правил своими подданными. Но из всего этого можно извлечь урок: бороться с несправедливостью нужно обдуманно, ибо во имя справедливости люди могут совершать и неправедные деяния.
Педер возражает: это уже казуистика. Он прочел уйму книг. Он знает, мысли его новизной не блещут, ему известны и противные доводы. Но народ уже пробуждается от спячки. Педер верит, в массах дремлют могучие силы, при слове «народ» ему представляется широкое, сияющее лицо и развевающиеся на ветру волосы.
Ну а пока что он спускается с Горы и идет наниматься к Фредерику Второму, внуку Мариуса, который продает сельдь в бочонках и перерабатывает мелкую и порченую рыбешку на корм скоту.
А теперь я, пожалуй, расскажу о Мартине, жене Фредерика Второго. По-твоему, Майя-Стина, я перескакиваю с пятого на десятое, да? Беда в том, что я вижу всех разом, а рассказывать должна по порядку, подбирая слова. Слова ведут счет. Тик-так, тик-так. Они отсчитывают время. Когда наступил черед Педера, слова потускнели. И мне захотелось красок поярче. А их в Сказание привносит Мартина.
Мартина — праправнучка, а может, и прапраправнучка Фёркарловой Лисбет и ее вдовца. Она‑то и завезла на Остров злонравные цветы. Как они называются, никто не знал. Мартина привезла их с материка и высадила на клумбы возле своего дома, а они взяли и заполонили весь Остров. Венчики у них были грязновато-желтого, серного, цвета, темно-зеленые пальчатые листья топырились во все стороны. Стебли были утыканы жесткими волосками, от которых на руках появлялась сыпь.
Цветы эти заглушили пасторово поле, разрослись на пустоши и добрались до леса, где стали душить молодую поросль. Люди выкапывали их с клубнями и поджигали. Только никакой огонь их не брал. Больше того, хотя костры жгли на камнях, клубни сами собой спрыгивали на землю, отыскивали влагу и продолжали расти как ни в чем не бывало.
«Они красивые», — твердила Мартина, поглядывая на цветы из окна; отчетливый выговор выдавал в ней чужачку. Остров она невзлюбила сразу, а Фредерика Второго — пожив на Острове. Дома, на материке, у нее остались подруги, с которыми она гуляла и вела нескончаемые разговоры о любви. На материке и Книги про любовь читают, но Фредерик в этом ничего не смыслит. И угораздило же ее выйти за деревенщину, у которого на уме одна лишь селедка. А главное, она связала себя на всю жизнь. Она теперь мужняя жена.
Мартина жила на Острове и поступала так, как того требовали приличия. А в глубине души мечтала, чтобы ее цветы одолели рыбную фабрику. Вот их клубни пробираются под каменное основание, стебли взламывают пол, пробивают крышу и заплетают дымовую трубу, откуда вместо дыма к небу поднимаются желтоватые венчики. Ей виделось, как фабрика медленно разрушается, а Остров покрывается серо-желтым ковром.
Ей нанесла визит Майя-Стина. Правда, она умолчала о том, что Мартинина прапрабабка, Фёркарлова Лисбет, приходится ей родной матерью. Майя-Стина сказала, что похожие цветы ей встречались и раньше, только были они помельче, росли не так буйно и не губили другие растения. Их, помнится, щипали коровы. Теперь‑то почти и не увидишь коров на приволье. А Йоханна, та употребляла листья в один из своих отваров. В ту пору это были самые обыкновенные цветы, и животным и людям от них была польза.
В гостиной царил полумрак. Мартина сидела в кресле. Она сидела очень прямо, то и дело хватаясь за плюшевые подлокотники. Поставив на стол чашки, кофейник и блюдо с печеньем, она не предложила Майе-Стине отведать ее угощения. Может, на материке это уже не принято? Может, они и ни к чему, уговоры, когда известно, что еды у хозяев много и ты их не объешь. Но все равно это было невежливо.
«Я возьму еще одно печеньице», — сказала Майя-Стина и тихонько потянулась к блюду. Мартина не шелохнулась. Вцепившись в плюшевые подлокотники, она мысленно представляла, как Фредерика душат пальчатые жесткие листья, как в зеленых зарослях исчезает фабрика, а за ней и Остров. Майя-Стина немного выждала и поднялась, разглаживая подол. Входную дверь ей пришлось отыскивать самой.
