Люди стоят возле бочек, доверху набитых сельдью, рыбины еще барахтаются, в вечернем свете чешуя отливает серебром. Да что он несет, этот доходяга! При чем тут общественное устройство? Все зависит от погоды. К тому же и рыба у берегов, считай, почти перевелась. Хорошо, у них теперь есть новые лодки, побольше прежних. Они уплывают в открытое море, бросают лот, ощупывают им дно. Распознав ловище, они метят его плавучими вешками. Каждый стремится опередить соседа, первым добраться до места, первым закинуть сеть. Бывает, сплаваешь один раз и выручишь немалые деньги, и помощнику твоему кой-чего перепадет. А бывает, буря порвет тебе снасти и начинай все сызнова. Такая уж на Острове жизнь — то привалит удача, то разоришься вчистую. А если б все у всех было одинаково и платили бы всем одинаково, чего ради выходить в море?
Педер покачивает головой. Огненные язычки перекидываются на волосы и затухают. На рыбьей чешуе вспыхивают лучи уходящего солнца. Дочерна загорелые лица кривит усмешка: «В чертогах небе-е-сных, в чертогах небе-е-сных все вымощено золотом. А здесь изволь‑ка добывать его сам!»
Педер бредет домой. Плечи его сутулятся. По дороге он заглядывает к Олаву, сыну Анны-Кирстины: после того как распалось товарищество, тот устроился работать на верфь. Вот кто понимает Педера. Жаль только, Олав поостыл. Он растратил весь свой пыл на товарищество, а оно прогорело. «Да-да, конечно, — говорит он, когда Педер зачитывает ему то или иное место из газеты или книги, присланной с материка. — Наступит время, и все будет по-другому». Но в голосе его не слышно былой убежденности. Дочь Олава Малене украдкой поглядывает на Педера. Она рослая, грудастая, широкобедрая, ее уже впору выдавать замуж. Малене не терпится обзавестись своим хозяйством, собственными перинами и фарфоровыми чашками. Она не прочь поселиться в одном из многоярусных домов, что выросли на набережной. Но Педер не бог весть какое приобретение.
Педер съездил в столицу, навестил старых товарищей и рассказал им о затруднениях, с которыми столкнулся на Острове. Старые товарищи стали гораздо осторожнее в своих суждениях, — кое‑кто успел отсидеть за решеткой, а нескольким пришлось покинуть страну. «Надо переждать, — говорят они. — Народ еще не созрел. Посмотрим, как будут разворачиваться события. К власти можно прийти и с помощью избирательной урны».
В ратуше установлена избирательная урна. Фогта теперь величают бургомистром, но бургомистр и фогт — это не одно и то же, поэтому правильнее будет сказать, что фогт сделался бургомистром.
Новоиспеченный бургомистр перво-наперво назначил выборы. Жителям предстояло избрать городской совет, который во главе с бургомистром будет управлять жизнью Острова. Педер понял: когда еще представится такой случай! Его‑то выдвигать никто не станет, ну а если предложить Олава? Все знают его как человека порядочного и работящего, хотя на широкую дорогу он и не выбился. Олав был не против, но опасался, что его прокатят. И когда Педер вызвался собрать людей и выступить в его поддержку, он сказал: если тот хочет его поддержать, пусть не высовывается — на пламенных речах о несбыточном далеко не уедешь.
Не без колебаний созвать людей на сходку пообещал один из корабелов постарше. Собрались в дюнах, — предоставить помещение не соглашался никто. Олава единодушно решили выдвинуть в городской совет и уполномочили позаботиться об улучшении положения рабочих на Острове. Педера эта формулировка не устраивала: нельзя же замыкаться на проблемах местного значения! Его так и подмывало встать и сказать что‑нибудь о Великой Цели. Но рядом на песке сидела Малене и крепко держала его руку в своей, — стоило ему дернуться, и она сдавливала ее еще крепче. А вообще‑то на сходке женщин было немного. Впрочем, так и так права голоса они не имели.
В совет Олав прошел, хоть и набрал малое число голосов. Можно сказать, прошел дуриком. Это были первые на Острове выборы, и кандидатур оказалось столько, что голоса избирателей распылились. Как бы то ни было, Олав стал членом городского совета. Прошло время. Верней, пролетело. Рабочие не могли на него пожаловаться. Он не изменил цели, поставленной перед ним тогда, в дюнах. Только вот тетиву натягивал не в полную силу и старался не попадать в ситуации, чреватые поражением. Он олицетворял собою благоразумие, он был за движение поступательное, но в меру, что всегда себя оправдывает.
Ну а Педер женился на Малене, потому как она забрала себе это в голову. Майя-Стина не очень одобряла его женитьбу. Уж кто‑кто, а она‑то знала, что ожидает молодых людей, которые женятся на таких, как Малене. На первых порах Педер по-прежнему поучал в перерывах рабочих. Потом попритих. У него была своя клетушка в многоярусном доме на набережной, и ее надо было обставить как у людей. «Это же стыд и срам, из чего мы едим! — приговаривала Малене, подавая на стол жареного мерланга. — Что проку в твоих громких словах и какое мне дело до человечества, если тарелки у нас щербатые и моим собственным детям не во что обуться!»
