Подняв у него над головой ножницы и расческу, я ждал, когда он успокоится. Я знал, что поступаю жестоко, заставляя несчастного переживать заново свой страх. Мне совсем не нравилось делать это, но у меня не было выбора.
Я дождался, когда он успокоится, а потом очень осторожно воспользовался Скиллом, чтобы утешить его и вернуть назад в ту комнату.
— Не бойся вспоминать о том, что тогда произошло, — сказал я. — Здесь тебе ничто не угрожает. Они не смогут тебя найти, не смогут обидеть. Ты в безопасности.
Благодаря нашей связи через Скилл, я почувствовал, как он хмурится. Олух сопротивлялся, тогда я еще немного его подтолкнул, и вдруг его воспоминания полились рекой.
Олух сделал глубокий вдох, затем выдохнул, а я снова вернулся к его волосам. Думаю, равномерные движения расчески навевали на него сон. Вряд ли кто-нибудь часто к нему прикасался, и уж наверняка он не видел в своей жизни много ласки. Олух начал потихоньку расслабляться, словно щенок, которого гладят добрые руки. Потом что-то утвердительно пролепетал.
— Итак. Что было потом? Что ты им рассказал? — Я старался говорить как можно мягче.
— А ничего. Только про старика… Как он велит складывать дрова. Не размахивать бутылкой, когда я приношу вино. Уносить грязную посуду и старую еду каждое утро. Не трогать бумаги, хотя тебе он разрешает их перекладывать на другое место. Что он приказал мне тебя слушаться, хотя мне совсем это не нравится. О том, что ты хочешь со мной встречаться и разговаривать. А они сказали: «Не ходи. Сделай вид, что забыл». И про то, как вы иногда болтаете по ночам.
— Кто болтает? Мы с Чейдом? — Я медленно провел расческой по его волосам и аккуратно подровнял их.
Когда я услышал его следующие слова, сердце сжалось у меня в груди.
— Угу. Что вы разговариваете про Скилл и Древнюю Кровь. Что он называет тебя другим именем. Фижовли. Что я знаю про ту девушку, которая плачет, а тебе это не нравится.
Пронзительный страх, который я испытал, услышав от него свое исковерканное имя, испарился при упоминании «той девушки».
— Какой девушки? — тупо спросил я, отчаянно желая услышать, как он скажет: «той девушки» или «я не знаю». Внутри у меня все похолодело.
— Она все плачет и плачет, — тихо проговорил Олух.
— Кто? — снова спросил я, и сердце у меня упало.
— Та девушка. Неттл, которая ноет по ночам и никак не может замолчать. — Он вдруг наклонил голову, и я отрезал слишком большую прядь. — Она и сейчас плачет.
Мне стало еще страшнее, если такое вообще было возможно.
— Правда? — спросил я и очень осторожно убрал стены, чтобы открыться Неттл, но ничего не почувствовал. — Нет. Она успокоилась, — заявил я.
— Она плачет сама с собой. В другом месте.
— Я тебя не понимаю.
— В пустом месте.
— Я тебя не понимаю, — повторил я, тревога моя становилась все сильнее.
— Не важно. Она перестала.
— И все? — недоверчиво спросил я и положил на стол ножницы и расческу.
— Угу. — Олух принялся ковырять в носу. — Я ухожу, — неожиданно объявил он, встал и огляделся по сторонам. — Не ешь мое пирожное! — предупредил он меня.
— Не буду. А ты не хочешь остаться и съесть его?
Потрясение, которое я испытал, заглушило все остальные чувства. Удалось ли Лодвайну услышать мое настоящее имя в исковерканном Олухом варианте? Теперь он знает имя моей дочери. Над нами нависла опасность, а я обсуждаю с дурачком пирожные.
— Если я его съем, оно кончится.
— Может быть, ты получишь другое.
— А вдруг не получу? — заметил он с неопровержимой логикой.
— У меня идея. — Я подошел к одной из менее заставленных полок Чейда и начал ее освобождать. — Мы отведем тебе здесь место. Вещи Олуха будут лежать на этой полке. И ты всегда сможешь их найти.
По непонятной мне причине эта идея оказалась для него слишком сложной. Я принялся снова объяснять ему, что имею в виду, употребляя разные слова и переставляя их местами, затем предложил положить пирожное и перо на полку. Олух с опаской взял в руки миску, где лежал изюм и где осталось несколько засахаренных орешков.
— Ты можешь и миску тоже поставить на полку, — предложил я. — А я в следующий раз наполню ее разными вкусными вещами.
Олух поставил миску на полку и с удовлетворением воззрился на дело своих рук.
— Мне нужно идти, — вдруг снова объявил он.
— Олух, — начал я осторожно, — завтра день стирки. За тобой придет кто-нибудь, чтобы отвести тебя к однорукому?
— Нельзя про него говорить, — упрямо заявил он. Он был напуган, и я услышал громкие звуки его музыки.
— Ты хочешь пойти? Хочешь снова увидеть однорукого?
— Я должен.
— Нет, не должен. Больше не должен. Ты хочешь пойти?
Мой вопрос заставил его надолго задуматься.
— Я хочу денежку. Чтобы купить конфеты.
— Если ты скажешь, где искать однорукого, я могу сходить за тебя. Я возьму у него деньги и куплю тебе конфеты.
Олух нахмурился и покачал головой.
— Я сам возьму мою денежку. Я люблю сам покупать.
Он снова стал подозрительным и начал бочком от меня отодвигаться.
Я сделал глубокий вдох и заставил себя успокоиться и проявить терпение.
— Значит, увидимся завтра, когда ты придешь на урок.
Олух мрачно кивнул и вышел из комнаты Чейда.
