– Умный ты больно, – подмигнул я бандиту. Ни к чему ему знать мой настоящий интерес. Предложенная им самим версия идеальна, и позволит не спугнуть более крупную дичь, чем этот мелкий подонок. Признаюсь, мне поднадоело слушать этого морального урода – выродка даже среди бандитов. По-хорошему, нечего ему на этом свете делать! Не должно существовать таких людей! Аж палец зачесался на спусковом крючке пистолета, но нельзя давать себе волю. Дело наклёвывается слишком уж важное, раз вмешались в него англичане, и спугнуть крупную рыбу устранением одного мерзавца – глупо.
– Значит так, Паша. Отныне лавочников ты оставляешь в покое. Нас не интересует, как ты будешь разбираться с попрошайками, но торговцы должны иметь расходный фонд копеек и ломать налаженный большим трудом круговорот денег мы не позволим. Сам по себе факт наличия нового покупателя нашей «продукции» нам, как ты понимаешь, только на руку, но получать монеты отныне будешь только от моего человека и по твёрдой цене рубль за 80 копеек. Торговаться не надо даже пытаться, нам проще найти нового человека на твоё место, а то и выйти на твоих «хозяев» напрямую. Сейчас свободен. Через неделю придёшь сюда же за первым мешком с товаром и заявкой на потребное количество. За мешок с тебя три тысячи рублей ассигнациями.
Совсем не расстроенный бандит весело подмигнул, отвесил шутовской поклон, подобрал палаш и направился к двери. Я подал сигнал, и пашкиных подельников отпустили. Мои люди скрылись в лесу, а бандиты отправились к городу на двух тройках, на которых приехали на переговоры.
VI
.
Тринадцать закопченных труб. Тринадцать закопченных труб, извергающих клубы густого жирного дыма сырых дров, медленно ползущие по низкому тусклому небу. Тринадцать закопченных труб, на которые я часами смотрю уже третью неделю, когда больше не могу смотреть на то, что происходит внизу.
После разговора с главарём банды мне стало ясно, что необходимо срочно увидеться с шефом. Нужно принимать политическое решение, возможно, задействовать агентуру в Англии, Франции, германских княжествах. Увы, но самостоятельного выхода на нужных людей у меня нет.
Александр Христофорович ощутимо сдал. Не знаю, что послужило тому причиной, но обычно очень энергичный, следящий за собой мужчина предстал передо мной разбитым стариком. Он едва нашёл в себе силы выслушать мой доклад, но во взгляде его читалась апатия.
Шеф, однако, одобрил все мои действия и приказал установить над бандой самое пристальное наблюдение. Увы, но в тайну заграничной агентуры меня вновь не посвятили, более того – запретили даже думать хоть краешком высунуть нос за пределы России. В Англии будут работать совсем другие, неизвестные мне люди. Вот от результата их деятельности и будет зависеть судьба операции, а пока…Пока я и мои ребята должны быть готовы ко всему, вплоть до уничтожения всех бандитов в любой момент. Что ж, не самый плохой вариант! В конце концов, мне нет и сорока! Давненько я не работал «в поле». Пора и освежить навыки! Не могу, да и не хочу перепоручать наблюдение за викингом другим.
Из окна крохотной мансарды в большом запущенном доходном доме, расположенном в самом центре Лиговки открывается «шикарный» вид на грязную подворотню и тринадцать закопченных труб, венчающих дома этого в высшей мере «фешенебельного» района. Что ж, меня сюда никто не звал, я сам, совершенно добровольно и осознанно выбрал для себя это пристанище. Тем более, на самом-то деле я выбрал именно эту комнату именно из-за вида в окно. Ведь если опустить глаза книзу, на грязный внутренний двор, то взгляд невольно цепляется за оживляющие его сценки из жизни местных жителей.
Лично меня интересует лишь один из достойных обитателей нашего, теперь общего, дома: Паша викинг. О, нет! Он не живёт в этом вонючем притоне! Для жизни у сего достойного мужа имеются вполне приличная квартира на Петроградской стороне и роскошная вилла в пригороде. Но именно здесь, на Лиговке, главарь каждый вечер встречается с подельниками, выслушивает отчёты, проводит «воспитательную» работу с должниками. Потому за виллой и квартирой поставлены наблюдать другие люди, а я поселился в этом приюте обездоленных.
Да, надо уточнить! Здесь и сейчас я старый, практически древний еврей из Варшавы Лазарь Моисеевич Нахамкес. Лазарь Моисеевич приехал в Петербург месяц назад, после того, как в Варшаве умерла его жена Ревекка. После смерти жены, единственным близким для старика существом осталась двадцатипятилетняя дочь Мариам, уехавшая пять лет назад в столицу искать счастья, да так и не вернувшаяся в родное гетто.
