– Сын мой, ты уже взрослый, тебе исполнилось семнадцать, – торжественно и тихо произнес Тарагай, когда Тимур присоединился к их с Шемс ад-Дином компании, – сегодня настал тот день, когда мне необходимо поведать тебе об очень важном решении, – он пристально посмотрел на сына, – это решение зрело долго, трудно, не скрою, уважаемый Шемс ад-Дин помог мне его принять. Сын, я вождь барласов, а это значит, что от семени предков – я воин. Но так уж случилось, что сердцем моим правит душа. Она диктует ему свои переживания. Моя душа страдает от тягот мирской суеты, ей хочется уединения. Для нее непомерно бремя, которое несет она в земной жизни. Чтобы облегчить страдания моей души, я решил удалиться от мирских дел. Я оставляю племя и ухожу в частную жизнь. Я уже знаю, кому доверю возглавить барласов. Им станет известный тебе Хаджи Барлас. Да, у него мрачный характер и взрывной нрав, он подозрителен и жесток, но иного приемника моих дел я не нашел. Тебе же, мой сын, я советую поступить на службу к эмиру Казгану.
Сегодня шел дождь, проливной, холодный. Большая рваная туча, туго набитая сизым ватным туманом, принесла его со стороны священного Кайласа. Дожди большая редкость в высокогорьях Тибета, но Марпата любил дожди. Потому, когда первые капли окропили землю, он устроился под широким навесом, перед входом в монастырские владения. Там, в многочисленных скальных лабиринтах, скрывались от лишних глаз монашеские кельи. За несколько лет, что провел Марпата в стенах монастыря, он ориентировался в этих путаных переходах даже в темноте. Он уходил в глубину пещерных коридоров, где все еще жил старый монах Тенчиг. Старец почти не передвигался. Его беззубый рот едва выговаривал слова. Но Марпату влекла к старику сила его духа, которая, просачиваясь сквозь телесную оболочку, заполняла собой все пространство кельи. Соприкасаясь с незримым внутренним миром старого монаха, Марпата постигал и свой собственный незримый внутренний мир. Он мог проводить здесь часы, но, когда шел дождь, его неукротимо влекло под навес. В это время, глядя, как небо дарит земле животворящую влагу, Марпата углублялся в себя. Сейчас он думал о тех первых днях, когда отец привел его сюда. С тех пор прошло много лет. Нет, не два года, а значительно больше, но он ни разу не пожалел о своем приходе и ни дня не забывал о причине своего пребывания здесь. Напротив, теперь, в своих повзрослевших снах, он не только постигал город своей мечты, он знал, каким путем надлежит ему добираться туда. Он шел через Великую степь, через барханные пески, преодолевая и равнинные извилистые реки, и жаркую безбрежную пустыню. Но с пробуждением Марпата вновь находил себя в скальной келье, где пахло ячьим жиром и отсыревшей соломенной рогожей. Он был уже не пятилетним несмышленым ребенком, который не мог объяснить своей тяги к незнакомой земле. Теперь ему было почти пятнадцать, и он осмысленно понимал свои устремления. Все эти годы лама Чинробнобо был рядом с ним. Он стал ему не только учителем. Марпата почитал его и любил, как родного отца. Лама многому научил юношу за эти годы. Марпата долго, не один год, трудился над осознанием своего духа. Это пришло не сразу, не вдруг. Он и по сей день не мог объяснить, как дух проявился в нем. Словно невидимые почки молодой весенней поросли, спавшей до срока, его дух не выдавал себя ничем, но с приходом поры пробуждения все изменилось в одночасье: почки лопнули, и дух, словно молодой лист, робкий, но от рождения наделенный великой силою, явился миру. С этого мгновения Марпата ощутил в себе неисчерпаемый источник силы, который всегда присутствовал в нем, но был спрятан глубоко и надежно. Вместе с этим к Марпате пришла и уверенность в том, чем он должен заниматься. Всякий раз, когда его одолевали сомнения, он шел к Ламе, и всякий раз лама Чинробнобо развеивал их…
Дождь все шел и шел. Глядя на упругие серебряные струи, что словно нити сшивали две стихии, Марпата вспомнил день, когда однажды учитель позвал его к себе. Он усадил ученика напротив себя и долго на него смотрел. Лама смотрел так, словно тот должен был понимать его без слов. Наконец, когда пауза стала для Марпаты почти невыносимой, Чинробнобо произнес: «Сегодня я углублялся в летопись Акаши. Надеюсь, ты помнишь, что Акаша – нечто, заполняющее пространство всех видимых и невидимых миров, это нечто, порождающее все остальное. Надеюсь, ты помнишь, что летопись Акаши хранит все, когда-либо происходящее во всех видимых или невидимых мирах, все, что происходило либо будет происходить с каждым из нас. Так вот, в летописи Акаши я проследил твой земной путь, – лама вновь испытующе посмотрел на Марпату, – не все могу тебе сейчас сказать, тому не пришло время, но пока поведаю одно: ты прав, что ищешь тот далекий город. Он существует, и будущее твое там. Но прежде чем ты отправишься туда, тебе предстоит многому научиться». И почему Марпата вспомнил сейчас эти слова учителя?
