Зверев сделал два широких шага в сторону ширмы. Софочка взвизгнула, схватила со стола огромную жестяную биксу и замахнулась ею на Зверева.
– А ну, стойте!!! А то зашибу!
Зверев встал и на этот раз рассмеялся уже в голос.
– Все-все! Ретируюсь!
Софочка, сдерживая улыбку, сделала грозное лицо и скрылась за ширмой, в это время в кабинет из смежной комнаты вышел уже облаченный в серый поношенный костюм и плохо отглаженные брюки Аганесян.
– Кто тут моих сотрудников пугает? А… это ты, Павел. Что, по Софочке соскучился или опять боли мучают?
– Мучают, еще как мучают! – простонал Зверев.
– Ну, тогда садись, будем делать осмотр.
Зверев сел, Аганесян уселся напротив, пощупал у Зверева пульс, заставил задрать рубашку, послушал сердце.
Тем временем Софочка, уже облаченная в беретку и плащ, вышла из-за ширмы.
– Я пойду! Так полагаю, помощь моя не понадобится. Павел Васильевич, судя по его поведению, не так уж и нездоров!
– Ошибаетесь, милая Софочка! Ох как вы ошибаетесь! – застонал Зверев.
– Все равно я пойду! – Девушка показала Звереву язык и вышла из кабинета.
Аганесян тем временем продолжил осмотр. Выписал рецепт и вручил его Звереву.
– Купишь эти таблетки, думаю, поможет. Так-то ничего страшного у тебя нет, а это чтобы купировать боль… – Начмед подошел к столу и достал из него бутылку коньяка и плитку шоколада «Гвардейский». – Понимаю, что это непрофессионально, но у меня, знаешь ли, Паша, вчера внук родился. Дочка телеграмму прислала, а отпраздновать не с кем. Софью приглашал, так у нее сегодня дела. Ее какой-то старлей-летчик в кино пригласил. Уважь старика, выпей со мной. Заодно и мигрень твою полечим.
– Внук, говоришь, это же здорово! Поэтому давай и в самом деле отпразднуем… и полечим!
Когда коньяк кончился, в дело пошел спирт, и тогда раскрасневшийся от выпитого Карен Робертович, не умолкая, стал рассказывать о Татевском монастыре[18], расположенном на юге Армении, откуда начмед был родом, о своей замечательной дочке Лили́т и зяте, инженере-строителе Семене, и о двух своих сыновьях, которые остались в Армении. Сегодня Аганесян, который обычно говорил по-русски довольно чисто, после воздействия винных паров, как это обычно бывало в таких случаях, внезапно обрел армянский акцент и говорил громко, с присущим его нации кавказским задором. Периодически указывая на уже опустошенную бутылку коньяка, Карен Робертович вздыхал и убивался:
– Эй, Паша-джан, знал бы ты, какие у меня на родине коньяки, не то, что эти.
– Так вроде нормальный коньяк, – пожал плечами Зверев.
– Нет, дарагой! У нас дома в Кашуни[19] такой виноградник был, от гроздей листьев видно не было, мамой клянусь! А из того винограда мой дед Зураб и огхи[20], и херес, и коньяк делал! Вот это был коньяк, а это… – Аганесян махнул рукой.
Они помолчали, потом начмед вдруг словно ожил.
– Слюшай, Паша-джан, вот у меня трое детей, жена, уже пятеро внуков, а что же ты? Почему один да один? Остепениться не пора?
На этот раз уже Зверев отмахнулся.
– У меня и так голова болит, а если женюсь, так уж совсем невмоготу будет. Жена, дети, внуки… Ну, не мое это! Да и кто с таким, как я, семью заводить захочет…
– А эта твоя московская, красавица… Волгина эта? Ты уж прости, дарагой, но мне кажется, что у вас с ней что-то такое… Одним словом, видится мне, что между вами искра пробежала.
Зверев тут же нахмурился, налил себе и хлопнул полстакана разведенного спирта.
– Нет у нас с ней ничего! Ни искр, ни пламени, ни желания детей и внуков заводить! Дело общее, и все!
– Вах, что за дело? Я слышал, вы тут два убийства расследуете.
– А еще банду каких-то мошенников ловим. В Пскове фальшивые деньги изготавливают, руководит этой шайкой некий Бубон…
– Бубон? – Аганесян скривил лицо. – Это что, прозвище?
– Прозвище, кличка, называй как хочешь!
– Какое гадкое прозвище!
– Чем же оно гадкое?
– Ну ты даешь, Паша-джан, Бубон – это же очень плохая вещь.
– Почему? Это же шарик на шапке, что в нем гадкого?
Карен Робертович негромко рассмеялся.
– Нет, Паша-джан, шарик на шапке – это помпон, а бубон, по крайней мере в медицине? – это воспаленный лимфоузел. Чертовски поганая вещь, скажу тебе…
В течение следующих десяти минут Звереву пришлось выслушать целую лекцию по эпидемиологии, после чего они простились, и Зверев, уложив уже клюющего носом начмеда на кушетке, тоже не отправился домой, а ушел спать к себе в отдел на диванчик.
Он проснулся, услышав, как кто-то сунул ключ в замочную скважину. Приоткрыв веки, посмотрел на висевшие на стене часы. Кто-то вошел в кабинет и, судя по всему, бросил на стол пачку с документами и сел. Зверев вполголоса выругался.
– Ну, кто там ни свет ни заря?
– Уже без пяти восемь, Паша! Так что доброе утро, пора приступать к работе!
Узнав голос Марии, Зверев тут же вскочил, утер губы и пригладил волосы.
Мария подошла к окну и распахнула его настежь.
– Душновато тут у тебя! Ну… и амбре! Перегаром несет, аж из коридора почувствовала.
Зверев с обреченным видом вздохнул.
– Опять воспитывать будешь?
– Не буду! – Женщина рассмеялась. – Знаешь, как у меня отчим пил?
– Отчим? Тебя отчим воспитывал?
