Что никогда теперь ко мне он не вернётся, я понимал уже. Уже не так, как надо, понимал ли.
Маму разжалобить не получается – меня на улицу не отпускает, а заставляет лечь в постель. Ох, неохотно как, но подчиняюсь.
Было мне тогда шесть лет.
А меньше чем через год произошло событие, может, и заурядное – скажи кому, лишь рассмеётся: ну, мол, и невидаль, беды-то, дескать, сколько, – но повлиявшее на мою душу сильней, чем выпитая мной когда-то бражка. Там-то – проспался – скоро и забыл. А тут: стало мне что скрывать, чего стыдиться, – бремя.
Претыкаются в жизни все, как говаривала Марфа Измайловна, Царство ей Небесное, но не все об один камень.
Моим был этот. Первым, нарушившим покой, засевшим в памяти, но не последним. Камней-то мало ли разбросано, и мы на месте не сидим, но всё куда-то и торопимся. Куда вот только?
Первое сентября. Мой первый школьный день. Впечатлений хоть отбавляй. После занятий пришёл я домой, восторженный, только переоделся, ещё не пообедал даже, слышу, меня высвистывает Рыжий с улицы. Свистел он громко, словно соловей-разбойник, – и не захочешь, да услышишь.
Схватил я со стола корку хлеба, посыпал солью, жуя её, и вышел за ворота.
Устроились мы с другом на скамеечке под весело шумящей от ветерка желтеющими листьями берёзой и стали совещаться, чем бы до вечера заняться. Ничто на ум нам не приходит.
Стали про школу разговаривать. Первый и третий классы в одном классе, и учительница у нас одна на оба класса, общая – Катерина Васильевна. Родная тётка Вовки Вторых.
Учиться Вовке будет трудно.
Ага, как раз наоборот.
Всё обсудили.
Опять задумались о том, чем бы заняться.
Подбежал Буска, потыкался нам в колени и убежал опять куда-то.
Ласточки на проводах – как прищепки. Щебечут. На днях покинут нас – на юг отправятся.
Галки в небе гвалт устроили – скоро и этих не увидишь; и так задержались.
С Яланью шумно так прощаются.
Вороны по поляне ходят – к хорошей погоде. Воробьи тут же – скачут.
Покурить бы, предлагает вдруг Рыжий.
Ну, покурить, так покурить, и я с ним, с другом, соглашаюсь.
Только вот где достать, чтоб покурить-то?
Да не задача.
Уговорил меня, сразу и струсившего, Рыжий своровать у моего отца хранившиеся на шкафу папиросы «Север» и подсказал, как это сделать безопаснее: вытянуть из каждой пачки, не распечатывая её, иголкой по папироске – всех и делов. Испытано. Можно было
И покорил ещё меня за нерешительность – уж не отступишь.
Отца дома нет – в командировке. Мама в огороде – отаву косит. Старшие брат с сестрой в Исленьске, в институтах уже учатся. Средние брат и сестра ещё в школе.
Пошли мы с Рыжим в дом, таясь.
Снял я, трусливо оглядываясь на дверь, со шкафа коробку с папиросами «Север». Другу подал её, тот принял.
Ловко пользуясь иголкой, вытянул Рыжий из разных пачек, по одной из каждой, десять папиросок, спрятал их в карман своей куртки.
Пачки сложили обратно в коробку. Поставил я коробку на шкаф. Лишь после этого вздохнул свободно.
Из дома вышли уже смело.
К Кеми направились.
Есть у нас на берегу укромное местечко, где нам никто не помешает. Там, в тальнике густом, и удочки мы прячем; и соль и спички там у нас хранятся. Никто пока не обнаружил.
Дошли до места в предвкушении.
И накурились: он, друг, до следующего раза, а я – на всю оставшуюся жизнь.
Домой я, помню, шёл, шатаясь.
Вечером уже, как обычно, вышел я перед сном на улицу, за ворота.
Стою. Оглядываюсь.
Тихо. Ясно. Звёздный дождь. Почти что ливень. На тёмный Камень проливается, на ельник.
Мыши летучие порхают – мелькнут, бесшумные, и канут.
Сова – возникнет вдруг из темноты и в темноте же растворится – и та без звука.
Играют в прятки. Или охотятся – кто на кого?
Поют где-то – люди. Не по радио. В деревне.
Молча радуюсь: как только загудит утром гудок в МТС, подамся в школу. Легко, наверное, мне будет в школе: читать, считать уже умею.
И тут меня как будто смяло – вспомнилось воровство дневное и курение – в себя ужался. Между деревьями вдруг захотелось скрыться; будто узнал, что наг, и убоялся.
Ещё вчера, таким же вот вроде вечером, беспечно задрав голову и рассматривая украшенное звёздами небо, меня манящее к себе, словно моя другая Родина, я себя чувствовал блаженно, тут же вдруг испытал такое потрясение и ужаснулся, как будто я разрушил всю Вселенную – тем воровством и пагубным желанием.
Пронзило душу одиночеством. Тогда впервые. Сдружимся потом.
До того случая, глядя на ночное звёздное небо, не сознавал, а чувствовал я непременность моего существования, не сомневаясь в том, что, раз возникший, буду бесконечно, что Бог промыслил в вечности меня и любит; с нежностью смотрит на меня Он этим оком – небом – из Своей Божьей глубины. Ведь уже то, что получаешь бытие, есть знак великой Божьей милости, и до поры живёшь ты с этим чувством, пока его не растеряешь.
