— Я был в Та-Кем, — сказал Автолик, — Та-Кем и Хатти никогда не договорятся.
— Всё в руках богов, — вздохнул Хастияр, — а может и не всё. Может и мы, смертные на что-то способны. Зачем же боги наделили нас мыслью и способностью к речи? Не задумывался об этом, муж, преисполненный мудрых советов?
Он повернулся и зашагал прочь. Поднялся на площадку колесницы, взял в руки вожжи и пустил коней шагом.
Амфитея и Автолик неотрывно смотрели ему вслед, пока он не скрылся из виду.
Местью кувшин наполнен до предела,
И скоро перельётся она за край,
Мир разделён на части неумело,
А нам — сторону выбирай.
Троянец замолчал. Он бережно положил на колени лиру, давая ей отдых. Ведь она была много старше певца, единственное сокровище его рода, пережившее и дни славы, и дни безвременья.
Сам же троянец не чувствовал усталости, песни придавали ему сил, заставляли забыть о немощи тела, которая с каждым годом давила всё сильнее.
Струны замолчали, но, казалось, что музыка не умолкла и звучит сама по себе. Она всё ещё слышна здесь, хоть певец уже не прикасается к лире. Будто герои его песен преодолели пространство и время и находятся здесь же, среди обломков славного прошлого.
Снова шли на битву два великих царства, звенело оружие многотысячного войска. Слышались приказы военачальников на поле брани и тихий щёпот заговорщиков в коридорах дворцов. Звучало множество языков и наречий, на них клялись в любви и призывали смерть. Люди молили богов о милостях, и боги отвечали им на своём, непонятном для людей языке. Старый мир возродился снова, и теперь уже не исчезнет. Ведь он утратил бренную оболочку, что не обратилась в прах под спудом безжалостного времени, но именно тогда и стал по-настоящему бессмертным, подобно Дигону[122] обрёл вечную душу.
Стал богом, пройдя через смерть, и один из тех, о ком только что пела лира. Смертные почитали его, как величайшего героя, своего защитника, истребителя чудовищ. В нынешние тёмные времена эта любовь возвеличила его превыше иных богов, что канули в небытие. И вот ведь насмешка судьбы — именно он стал тем истоком, из которого родился бурный поток, Катаклизм,[123] перед которым не устояли стены дворцов.
Троянец оглядел слушателей. Угадают ли они в своём любимце первопричину нынешнего своего не очень-то радостного бытия? Навряд ли, конечно. Они не видели другой жизни. Не знали, какой она могла быть.
Да и не мог быть человек и даже бог единственной причиной постигшего мир бедствия. Прожив долгую жизнь, троянец знал это наверняка. Что ж, он ещё о многом может им поведать. Хватило бы сил допеть.
Но пока он просто смотрел на их лица. Ждал. Они молчали. И не понять, понравилась им песня или нет. Они не отвлекались и не ушли, но ему этого было мало. Никакие самые роскошные яства и вина не придали бы ему больше сил, нежели простое слово, способное дать ему понять, что его струны что-то затронули в душе слушателя.
Он не выдержал тишины.
— Ну, как вам?
Козопасы словно очнулись, едва троянец заговорил не стройным стихом, а самыми обычными словами. Плешивый поклонник Агамемнона решил высказаться первым:
— Это вот, да! Ещё бы! Что и говорить-то!
Крестьянин хотел добавить ещё что-нибудь, но раздумал. Он вдруг понял, что и ему хочется ответить такими же складными словами, рассказать, как это было замечательно. Какой удивительный и прекрасный мир открылся перед ним. Только не знал он этих слов. А сказать по-простому, как говорил он об урожае и приплоде скота, значит обидеть сказителя. Так казалось. Хотя песня была сложена из самых простых, не заумных слов. Какими и говорят о том, что в стаде родились ягнята, и этой весной много завязи на виноградной лозе.
Потому он и промолчал, только поглядел на приятеля, внука придворного писца из Пилоса. Вдруг тот знает словеса, пригодные для отзыва на понравившуюся песнь. Приятель не подвёл, он собрался с духом и начал говорить сказителю:
— А я вот запомнил, что у вашего самого главного троянского героя был шлем из кабаньих клыков? Как у ахейских воинов. Только разве так бывает, чтобы у воинов из разных, враждебных стран, оружие было одинаковым? И ещё, речь шла о том, как наступают колесничные войска. Разве можно выдержать боевой порядок на полном ходу? Обязательно, то одна, то другая колесница будет вырываться вперёд.
— Ну, ты даёшь, — сказал ему рыжий, — ты хоть на настоящей боевой колеснице ездил когда? На телеге своей только, и то на рынок по праздникам. Про войско я вообще молчу. Откуда бы тебе знать, как военачальники приказывают, как наступает войско, в котором народу многие тысячи!
— Не скажи, — не согласился с ним приятель, — оно, конечно, мне известно. Ведь разницы большой нет, сколько народу собралось в войске, мало или много. Всё равно, порядки то у всех одинаковые.
