Нет-хетер воинства «Амен» выстраивалось в линию. Сотни пар глаз неотрывно взирали на Величайнего, как на живого бога, а сам он, не меняя каменного выражения лица смотрел на юг.
С той стороны медленно надвигалась стена колесниц. Нечестивые хета уже вступили на сухую пашню и большую часть их войска скрыло серо-жёлтое облако пыли.
Рамсес взял в руки хопеш и указал им в сторону врага, повернувшись к воинам ремту.
— Воины! Вот идёт жалкий хета Меченру, гораздый нападать исподтишка! Он побоялся выйти на честный бой и нанёс удар в спину. Но ему не помогут эти уловки, ибо сам Монту ныне обратился против него!
Воины взревели. Убийца Врагов тоже явил свой голос, ибо ему не понравился шум.
— Воины! Сражайтесь достойно Монту! Сражайтесь достойно отца нашего Амена! Ничего не бойтесь! Владычица Истин видит вашу доблесть! Если же отлетит ваша Ка[52] — да будет голос ваш правдив в Зале Двух Истин! Да избегните вы Стражницы Амет![53] Помните, что бы не случилось, все мы встретимся с вами на Полях Иалу,[54] в Земле Возлюбленных!
Воины потрясали луками и кричали. Кони переступали нетерпеливо.
Рамсес повернулся к врагу. Стена колесниц приближалась. Их было много. Очень много, гораздо больше, чем в нет-хетер воинства «Амен». Хета шли тихой рысью, не утомляя лошадей прежде времени.
Полуденное солнце выжигало глаза. Амен-Ра взошёл на свой трон, дабы наблюдать за битвой.
В глазах на миг потемнело. Рамсес покачнулся, судорожно вцепился в борт колесницы. Почувствовал, как на лбу выступила холодная испарина. Фараон сердито мотнул головой, отгоняя предательскую слабость.
Горячий воздух дрожал в полуденном мареве. Стена приближалась.
Все звуки умерли. Он очутился один в пространстве мертвой тишины, без тела, без мыслей… Может быть, это смерть?
Где же его воины? Вокруг сотни, тысячи лиц, они меняются, кружатся в бешеном калейдоскопе, растворяются в ослепительном солнечном свете. Он один, совсем один.
Вселенная молчала.
Прошла тысяча лет, а может быть две, он их не считал. Прошла целая вечность, прежде чем что-то произошло.
Тесный, сковавший его мир разбился вдребезги, рассыпался грудой разноцветного стекла, и Рамсес вернулся к реальности, на поле у стен Кадеша. И он увидел их — тысячи нечестивцев, пришедших измерить его силу, оспорить его царственное могущество. Воины двунадесяти языков. Он увидел их всех и каждого. Они были смертны. Они кричали, улюлюкали. Они тоже боялись его.
Фараон коснулся руки Менны, друга детства, стоявшего рядом. Как всегда рядом. Аменеминет стегнул лошадей. Колесница рванулась с места и в голове фараона прозвучал голос:
Хаттусили видел, что колесницы мицрим пришли в движение. Они не успели развернуть строй, задние ещё растекались в беспорядке на фланги, а передние уже ринулись в атаку. Он не стал их считать, прикинул на глаз, сколько успело построиться в линию. Наверное, не больше полусотни. Впрочем, крылья непрерывно прирастали новыми и строй вытягивался журавлиным клином. Хотя, нет, скорее зиккуратом «черноголовых». В отличие от Хастияра энкуру Верхней Страны лично Бабили лицезреть не доводилось, но учителя-то у него, царского сына и брата, были не хуже, чем у Хастияра. Правда, Хаттусили никогда не мог похвастаться такой же прилежностью и тягой к знаниям.
Итак, «зиккурат». Хаттусили и с мицрим до сего дня не сталкивался, но военные повадки врага изучать — это же первейшая обязанность царевича. Не то что сказки про всяких там Гильгамешей читать, как некоторые, которые по заграницам разъезжают.
Мицрим любят вести колесницы косым строем, лесенкой, чтобы, избегая ближнего боя, поворачивать направо и друг другу не мешать. Но сегодня явно не их день. Драться будут так, как он, младший сын Мурсили Великого решит.
— Идари, твой глаз верный, — обратился он к своему вознице, — сколько до них?
— Пятьсот шагов! — уверенно ответил тот.
Пятьсот. Лошади шли тихой рысью. Возницы вели колесницы на расстоянии в дюжину шагов друг от друга. А позади в полусотне шагов катила вторая линия. За ней третья. Хаттусили и припомнить не мог, чтобы ему доводилось читать о другой такой силище. Хастияр может читал.
