Я старался представить, что я увижу, когда дойду туда. Я знал, что в Риме есть Колизей, потому что видел гравюру с его изображением в учебнике истории. Поэтому, Колизей я шлепал в центр города. Все остальное я наляпал в Рим из серого городишки, куда мы ездили дважды в год, чтобы подстричься. Таким образом, знаменитый амфитеатр Веспасиана оказался в окружении грязных улочек, на которых можно было встретить заведения вроде «Красного льва» или «Голубого кабана». Еще я разместил там дом доктора из добротного красного кирпича и методистскую часовню, которая казалась нам тогда шедевром архитектуры. Жители Рима носили обычные рубахи и штаны и развлекались тем, что дергали за хвосты римских телят и приглашали друг друга на кружку пива в ближайший паб. Освоив Рим, я перемещался в другие города, о которых что-то слышал: в Дамаск, в Брайтон (мечта тети Элизы) в Афины и в Глазго, о котором нам с упоением рассказывал садовник. В моем воображении все эти города были похожи друг на друга, и в каждом из них я неизменно встречал методистскую часовню. Легко было строить дома в несуществующих городах, ощущать себя единственным архитектором, ничем не связанным. Я мысленно брел по восхитительной улице из воздушных замков, когда вдруг наткнулся на художника.
Он сидел на обочине, и с его места были отлично видны крутые высокие холмы, словно обитые можжевельником, грациозно простирающиеся на запад. Все в нем выдавало художника, к тому же, он был в бриджах, как и я, а в этой одежде ходят только мальчишки или художники. Я понимал, что его нельзя беспокоить вопросами, заглядывать ему через плечо и дышать в ухо — они этого не любят,
Прошло еще минут пять, и художник произнес, не отрываясь от работы:
— Хороший денек сегодня. Далеко направляешься?
— Нет, дальше уже не пойду, — ответил я. — Хотел дойти до Рима, но передумал.
— Рим — замечательный город, — пробормотал художник, — тебе там понравится. Но я бы не советовал идти сейчас, слишком жарко.
— А вы бывали в Риме? — спросил я.
— Конечно, — сразу ответил он, — я там живу.
Я просто онемел от изумления, попытался с трудом осознать тот факт, что сижу и разговариваю с человеком, который живет в Риме. Целых десять минут я потратил, изучая его просто, как незнакомца и художника, и теперь придется начинать все заново после того, что я узнал. И я начал заново с верхушки его мягкой шляпы и дальше, пока не дошел до солидных английских ботинок. Все это я видел теперь в совершенно другом, романтическом ореоле. Наконец, я решил остановиться.
— Вы ведь не на самом деле там живете?
Я ничуточки не сомневался в его словах, просто мне хотелось, чтобы он повторил их.
Художник добродушно улыбнулся, проигнорировав небольшую грубость с моей стороны.
— Я живу не только там. В Рим я приезжаю на полгода. У меня там домишко, когда-нибудь я обязательно приглашу тебя в гости.
— А где вы еще живете? — не унимался я, чувствуя, что не имею права так допрашивать его.
— Да, повсюду, — туманно ответил незнакомец. — У меня есть жилище и на Пикадилли.
— А где это?
— Что? А, Пикадилли? Это в Лондоне.
— У вас там большой сад? — снова спросил я. — Много у вас свиней?
— У меня совсем нет сада, — грустно ответил художник. — И мне не разрешают держать свиней, хотя я был бы рад. Печально.
— А что же вы делаете целый день? — воскликнул я. — Где вы играете, если у вас нет ни сада, ни свиней?
— Когда мне хочется поиграть, — серьезно ответил он, — я выхожу на улицу. Это, конечно, не особенно весело. Хотя, неподалеку от меня обитает один козлик, я беседую с ним иногда, когда чувствую себя одиноким. Но он слишком высокомерен.
— Да, козлы такие, — согласился я. — Здесь тоже есть один. Ему и сказать ничего нельзя, сразу бьет рогами под дых. Вы знаете как это, когда бьют под дых?
— Знаю, — с неподдельной грустью ответил художник и вновь погрузился в работу.
— А где вы еще бывали, — продолжил я свои расспросы, — кроме Рима и Пика… не помню, как там дальше?
— Да, везде, — ответил он, — я, как Одиссей, повидал и людей и города. Не добрался еще только до Элизиума, где живут блаженные, избранные для вечного счастья.
Мне нравился этот человек. Он не уклонялся от ответов, говорил искренне и не пытался рассмешить меня. Я почувствовал, что могу ему довериться.
— А вы бы хотели, — спросил я, — хотели бы найти город, в котором совсем не было бы людей?
Художник удивленно взглянул на меня.
— Что ты имеешь в виду? — спросил он.
