Спать не хотелось; от зелья Янси в сочетании с личными ужасами я наверняка проснулась бы с воплем и машинально попыталась изменить реальность вокруг. Я села с журналом на кровать, но он мне не помог: опьяняющее чувство безопасности расслабило мышцы, которые я пыталась держать напряженными, и в конце концов я просто легла и заснула.
Отчасти я была права. Я не проснулась с воплем лишь потому, что Лизель меня разбудила прежде, чем я до этого дошла. Одной рукой она удерживала над нами пузырь тишины, а другой трясла меня за плечо. Полупереваренное лицо плавало среди прочей гнили, и это было лицо Ориона – один глаз еще моргал, а рот говорил: «Эль, я так тебя люблю» – точно так же, как Орион сказал у дверей Шоломанчи за мгновение до конца… и тогда я, проснувшись, села и посмотрела на Лизель, которая хмуро разглядывала меня в тусклом свете, и на маленькую комнату, окутанную приятной мягкой тяжестью заклинания. Я закрыла лицо руками, тяжело дыша, полная боли и гнева, которые приходилось сдерживать.
– Прости, – сказала я хрипло и сердито, когда отдышалась. – Я уже не засну.
– Заснешь, – Лизель даже не спорила – просто констатировала факт. – Нужно не бодрствовать, а успокоить разум.
– У тебя, случайно, нет под рукой воды забвения? Ну, типа из реки Леты, – поинтересовалась я вроде как с сарказмом, но, клянусь, если бы Лизель вдруг извлекла бутылку, я без промедления позволила бы закапать эту воду мне в глаза, хотя прекрасно знаю, что сказала бы мама. Не говоря уж о том, что глупо было смешивать что-либо с тем варевом, которым угостила нас Янси.
– Тебе мало того зелья, которое мы выпили? – спросила она и устроилась рядом.
Мы с ней были одни в этой маленькой комнате, плавающей в пустоте. Когда я дрожащим голосом сказала: «Нет-нет», имея в виду, что союз такого рода меня по-прежнему не интересует – и действительно не интересовал – Лизель ворчливо отозвалась: «Да перестань, это все равно ничего не будет значить».
Конечно, я была не обязана ей верить; Аадхья и Лю несколько дней ругали бы меня за это. Первый урок Шоломанчи – ничего не достается бесплатно. Если кто-то что-то тебе дает, на то есть причина, и я понятия не имела, чего хотела Лизель. Но, каковы бы ни были ее мотивы, она находилась рядом, я чувствовала легкий сандаловый запах дешевого мыла, и в моей голове не осталось места для мыслей об Орионе, Орионе, Орионе. Возможно, я искала способ вытолкнуть его за ворота моего сознания хотя бы на пять минут… поэтому, когда Лизель дотронулась до меня, я ответила тем же.
Последние остатки зелья развеялись, поскольку физическая реальность взяла верх – и поверить в это оказалось гораздо сложнее, чем в тысячу несуществующих мест. Ощущения хлынули потоком: теплый влажный воздух, который еще висел после душа в комнате, находившейся за много миль от сырых и холодных школьных душевых, наше обрывистое дыхание – а ведь мы даже не удирали от жуткой твари. Руки Лизель стряхнули липкую паутину, ее дыхание пахло мятой.
Думать было ни о чем не нужно. Легко, до смешного легко. Мы хорошо понимали друг друга, словно вместе преодолевали полосу препятствия. В эту минуту меня не волновало, какую плату попросит Лизель. Конечно, ничто не дается просто так. Да и плевать.
Я ждала просьб потом, когда мы лежали на узкой кровати бок о бок. Но Лизель ничего не сказала, и я опять вспомнила об Орионе – вот мы преодолеваем полосу препятствий, вот мы в спортзале, миллион лет назад, нет, чуть больше недели, и амфисбены сыплются с потолка за порогом павильона, и его руки касаются моего тела, и я слышу, как он произносит мое имя, я – самое прекрасное и удивительное, что есть на свете.
У меня сжалось горло от тоски и гнева; Орион обещал приехать ко мне, он добился разрешения дать это обещание – такую цену он стребовал за случившееся волшебство, светлое, естественное и простое, и я ее уплатила. Я позволила ему дать слово, но он его не сдержал. Вместо этого Орион ушел совсем в другую сторону, он сгинул, чтобы провести вечность вне пределов досягаемости, в брюхе чреворота – и в моих воспоминаниях, – неумолчно вопя от муки.
Тогда Лизель издала нетерпеливый звук и повернулась, и я позволила ей развеять воспоминания и вернуть меня в собственное тело.
В конце концов нам пришлось бегом бежать к самолету. Коридоры Хитроу упрямо сохраняли свою длину, когда мы неслись на посадку, но, наверное, так было лучше, чем если бы они растянулись и стали вдвое длиннее. Мы поднялись на борт, и я превратилась в наивную простушку, которая смотрела в иллюминатор на исчезающую внизу землю. С помощью магии нельзя летать, во всяком случае за пределами анклава. Так здорово парить в сотне метров над землей… но если какой-нибудь зауряд поднимет голову и не поверит своим глазам, ты расшибешься в лепешку.
