Большинство людей, конечно, то же самое сказали бы про маму и про меня – но это люди, которые не понимают принципа равновесия. Приезжавшие в коммуну гости всегда удивлялись, когда узнавали, что Гвен Хиггинс моя мама, и спрашивали, не приемная ли я, а потом, проведя хоть минуту в моем обществе, впадали в настоящий шок. Но любой волшебник, которому понятен принцип равновесия, посмотрел бы на нас, а затем кивнул: «Да, конечно». Разумеется, обе эти реакции так меня бесили, что в школе я старалась напрочь избегать всяких упоминаний о маме – я страшно лицемерила и ничего не могла с этим поделать.
Я легко могла поверить, что Балтазар – один из лучших мастеров в нью-йоркском анклаве – а значит, и в целом мире. Когда мы вышли из кафе, он, нахмурившись, взглянул на здание на углу с абстрактным недовольством – очевидно, мысленно производил какие-то поправки. Но если бы мне показали идеально сделанный артефакт размером с самолет и сказали, что его создал он, я бы на мгновение усомнилась. Я видела, что он могуществен. Просто это была нормальная, ожидаемая сила, слишком обыкновенная, чтобы породить Ориона. Равновесие я понимаю, а Балтазара Лейка – нет.
Кроме того, я по глупости вообще не подумала, что скажу при встрече. Я не приготовила ни одной пустой любезности из тех, в которых сама нуждалась. В голове крутилось только одно: «Пожалуйста, дайте мне немножко маны, чтобы вернуться в школу и убить вашего сына». Я не расплакалась только потому, что знала: в присутствии его отца у меня нет права рыдать. Орион был моим другом и даже чем-то большим, но принадлежал мне меньше года; родителям он принадлежал всю жизнь, и они отправили его в Шоломанчу, наверняка не просто надеясь, а ожидая, что он вернется.
В школе я сочинила для себя историю о родителях Ориона, о его анклаве, о том, как ньюйоркцы внушили ему желание быть героем, как приучили его думать, что он
Даже если их чаяния были сплошь эгоистичны, он погиб не потому, что воплощал честолюбивые замыслы ньюйоркцев. Это у
Поэтому я подавила дрожь в голосе и хрипло выговорила:
– Соболезную.
Едва это слово сорвалось с моих губ, я поняла, что оно неуместно и глупо.
Но мистер Лейк отстраненно ответил:
– Хлоя сказала, вы с Орионом вместе придумали, как заманить злыдней в школу.
Он был нестерпимо вежлив и сдержан. Я бы предпочла, чтобы он заорал на меня, поинтересовался, о чем я вообще думала, какой высокомерной дурой надо быть, чтобы надеяться исправить мир, и почему его сын оказался единственным, кто погиб. Балтазар должен был злиться. Я хотела, чтобы он злился.
– Идея была моя, – сказала я, слегка покривив душой: я просто хотела сделать хоть что-то, а детали разработали Лю, Юянь из Шанхая, Аадхья, Лизель, Цзысюань и многие другие. Но отчасти я желала добиться от мистера Лейка какой-то реакции. – В конце концов у ворот остались мы вдвоем. Мы уже собирались выйти, и тут на нас напало Терпение. Орион… вытолкнул меня за ворота. – Мне пришлось остановиться и проглотить целый комок чувств. Балтазар не стал ждать, когда я продолжу.
– Вы наверняка сделали все возможное, – сказал он. – Орион всегда был храбрым. Он бы ни за что не позволил другому страдать.
Эти слова могли прозвучать буквально в любой ситуации. Типичный родитель, который старается как-то осмыслить пережитый ужас. Люди регулярно приезжают к маме с такими вот историями. Она еще в детстве отучила меня говорить, что это все ерунда, даже если так. Но Балтазар вовсе не пытался поверить в собственную историю. Он просто использовал эти слова как удобный мостик, чтобы перейти с одной ступеньки разговора на другую; они значили не больше чем тот нелепый пустой разговор, который мы вели с Янси и Лизель в забытом подполье лондонского анклава.
– Что я могу сделать, Эль? – спросил он. – Хлоя говорит, тебе еще в школе предложили гарантированное место, но ты отказалась. Боюсь, я не могу повторить предложение… – Он замолчал – возможно, потому, что Аадхья, Хлоя и Лизель сидели за столом вместе с нами, и их лица предостерегли его, прежде чем я успела прорычать в припадке гнева «Катись к дьяволу». Посуда на столике тревожно задребезжала.
