Золотые анклавы полностью

Лизель провела три дня, готовя магическую защиту и строя планы обороны; она шепотом консультировалась по телефону с Элфи, наверняка желая иметь секретный канал для переговоров – на тот случай, если ньюйоркцы явятся к нам. Она регулярно пыталась поделиться со мной планами, пока я наконец не огрызнулась. Я плохо умею проявлять понимание, а теперь, учитывая маму и Ориона, сил у меня было еще меньше, чем раньше.

– Лизель, от Нью-Йорка не три дня лету! Если бы они хотели на нас напасть, то уже напали бы!

Едва я успела это сказать, как мы все поняли, что я абсолютно права, и на лице Лизели отразилось негодование: как Офелия посмела струсить.

Разумеется, на следующий день она напомнила о себе.

Утром мама смогла встать и немного пройти не запыхавшись, но на готовку ее явно не хватало. Наша с Аадхьей совместная попытка в первый вечер закончилась тем, что костер залило хлынувшей через край водой и нам пришлось жевать полусырые бобы.

– У моих бабушек все так легко получается, – мрачно сказала Аадхья, обреченно отставляя миску.

Поэтому мне все-таки пришлось пойти на общественную кухню. Теоретически, все обитатели коммуны друг с другом делятся, никого не прогоняют голодным, и каждый вносит свою лепту в общий котел. Все очень мило и идиллично. Но на практике пойти на кухню без мамы всегда было тяжким испытанием: меня недружелюбно спрашивали, зачем я явилась, заставляли назвать точное количество еды, которое мне нужно, и доказать свое право на нее. Но теперь у меня и без того голова шла кругом, и, вероятно, это отражалось на моем лице. После катастрофы с бобами я спустилась с холма, приняла участие в коллективном мытье посуды, которое в коммуне происходило почти непрерывно, а потом наполнила две большие кастрюли рисом, бобами и овощным карри, и никто не сказал ни слова. Когда я вновь пришла на следующее утро, кто-то даже поинтересовался, как себя чувствует мама; с тех пор меня регулярно спрашивали, не поправилась ли она.

На третье утро явилась Руфь Мастерс и обратилась ко мне, словно я была нормальным человеком:

– Тебе письмо. – Она произнесла это лишь с еле заметной ноткой негодования и вручила мне конверт – гладкий, толстый, кремовый, с нью-йоркским штемпелем, адресованный Галадриэль Хиггинс.

Я отнесла его в юрту, держа двумя пальцами, а открыла потом, в лесу, подальше от остальных – на тот случай, если из конверта вырвется ядовитый дым. Моя Прелесть тревожно наблюдала за мной. Но ничего страшного не случилось, внутри лежало маленькое письмо, а в нем еще один конверт.

«Дорогая Эль, я очень благодарна тебе за то, что ты отыскала Ориона. Надеюсь, он здоров. Пожалуйста, передай ему вложенное письмо, когда решишь, что он готов его прочитать. С наилучшими пожеланиями, Офелия Рис-Лейк».

Она писала изящным разборчивым курсивом, подпись тоже была очень изящная и стильная. Я молча уставилась на письмо. Эта женщина действительно чудовище. Если бы она просто просила передать Ориону конверт, и только – я бы с радостью его сожгла; если бы она угрожала мне или чего-то требовала – я бы послала ее куда подальше. Но она просила не показывать письмо Ориону, будто мы с ней были на одной стороне и вместе заботились о бедном маленьком Орионе, который за себя не отвечал – поскольку она не позволяла ему отвечать. Я прекрасно понимала суть этой ловкой манипуляции, а вывернуться не могла.

Когда я поделилась с Лизель, она восхищенно кивнула:

– Если ты спрячешь письмо, она передаст его Ориону другим способом и обязательно сообщит, что ты не позволила родной матери с ним связаться.

Лизель считала, что я должна прочитать письмо Офелии сама, без Ориона, однако у меня не хватило духу; тогда Лизель предложила отдать письмо Ориону сейчас же – пусть покажет его мне, тогда я буду знать, что задумала Офелия. Но я и на это не решилась.

Орион не так физически измучился, как мама, но все еще был далек от нормы. Если бы ему дали волю, он бы круглые сутки сидел, прижавшись к поленнице за юртой, как гоблин, и воображал, что находится в Шоломанче. Мне надоело, и я стала перекладывать поленья, осыпая его жучками и корой и многозначительно намекая, что на зиму нам понадобится больше дров. Наконец Орион заговорил:

– Хочешь, я еще принесу?

– Это будет просто здорово, – любезно ответила я и вручила ему топор.

Он принес охапку искромсанных зеленых побегов вперемешку с кусками гнилого бревна, кишащего муравьями, и я едва успела его остановить, чтобы он не вывалил все это в общую кучу. Но с тех пор Орион в одиночку отправлялся в лес каждое утро – с моей точки зрения, это был явный признак улучшения, хотя мне больше не удалось добиться от него ни слова. Он возвращался, ел, сидя в сторонке, и ложился спать. Аадхья раздобыла длинную сучковатую палку и тыкала ею Лизель, когда у той возникало желание начать допрос – обычно не больше пяти раз за вечер.