К концу я уже рычала от ярости, и он обнял меня, притянул к себе и уткнулся лицом мне в плечо. От него пахло потом, дымом и лесом; я обняла его, и он весь задрожал. Медленно, осторожно и неуверенно он поднял голову. Я затаила дыхание, ощутив прилив надежды, когда его теплые мягкие губы коснулись моей кожи. Он поцеловал меня в губы – едва прикоснувшись, очень робко, – но я не позволила ему остановиться на этом; я схватила Ориона за затылок и поцеловала сама, крепко, не отрываясь, насколько хватило дыхания, и тогда до него дошло. Он неистово целовал меня, скользя губами по подбородку, по щекам, по шее, как будто давно об этом мечтал и наконец дал себе волю. Он дернул тесемку на вороте, и я выпростала руки из рукавов, позволив платью съехать до пояса; Орион продолжал целовать меня, теперь уже между грудями, а я тем временем вытащила его футболку из джинсов, и мы прервались, только чтобы стянуть ее через голову.
Я встала, и платье сползло окончательно. Орион поднялся, и мы снова принялись целоваться, пока я расстегивала и стягивала с него джинсы. Потом мы расстелили мое платье на густой траве, на солнышке, и легли вместе. Прижавшись к Ориону, такому теплому, я с трудом выговорила:
– Ты сволочь, я тебя чуть не убила.
Потому что мы могли заниматься этим, могли быть вместе, на солнце, в траве, вместо ужасов, которые он заставил нас обоих пережить. Орион издал сдавленный звук, нечто среднее между всхлипом и смешком, и сказал:
– Эль, я люблю тебя.
С ума сойти, он был жив, он был со мной. Мы все-таки выбрались из Шоломанчи.
Когда мы вернулись к юрте, мама взглянула на меня с тревогой и сожалением. Нетрудно было догадаться, чем мы занимались – мы оба взмокли и блаженно улыбались, а мое платье нуждалось в стирке.
Но я простила ее, потому что она тревожилась за нас обоих; мама даже улыбнулась, когда я спросила, как она себя чувствует.
– Лучше, детка, – ответила она.
Когда я рассказала ей про свои планы – наши планы, – мама, казалось, загрустила, но все-таки кивнула и не стала меня отговаривать.
Я принесла шкатулку с сутрами к огню и открыла ее – они никуда не делись, кожа и позолота роскошно сияли, и я почувствовала ком в горле, когда коснулась их. Я достала масло, которое стояло у мамы на полке, взяла тряпочку и осторожно протерла обложку, сантиметр за сантиметром, как обещала когда-то, а потом ласково сказала сутрам:
– Простите, что оставила вас надолго. Больше не буду. Скоро мы поедем в Кардифф… может быть, уже послезавтра.
И тут Аадхья, сидящая с телефоном по другую сторону костра, позвала:
– Эль, поди сюда. – На лице у нее был страх.
– Твоя семья в беде, – сказала я, ощутив ужас.
На них напала Офелия? Почему я об этом не подумала, почему…
– Нет. У Лю что-то случилось, – сказала Аадхья, и я подошла к ней, по-прежнему держа в руках сутры. – Она включила громкую связь, но толку от этого было мало: Лю тихонько плакала без слов, и в трубке слышались только всхлипывания.
– Что такое? – в панике спросила я, по-прежнему думая об Офелии. – На вас напали ньюйоркцы? Началась война?
– Вряд ли, – покачала головой Аадхья. – Я говорила с Лю по пути из Португалии. Она была в Пекине. Ее семья заключила сделку, пекинцы согласились дать им заклинания, необходимые для строительства анклава, они хотели построить новый анклав на остатках пекинского и укрепить его…
– Ну и что не так? – спросила я.
Для родных Лю сделка, безусловно, была выгодной: они жили в окрестностях Сяня, а значит, им всем пришлось уехать из дома – зато не нужно было тридцать лет непрерывно вкалывать и надеяться на удачу, чтобы обзавестись собственным анклавом.
– Не знаю! – воскликнула Аадхья. – Она вообще ничего не сказала! Я дважды ей звонила за последние два дня, и она не отвечала, а теперь только плачет!
Лю по-прежнему ничего не говорила. Рыдания сменились тихими вздохами, которые казались странно далекими, и тут Моя Прелесть выскочила у меня из кармана и пронзительно запищала. Светик вылез, подбежал по руке Аадхьи к телефону и нажал лапкой на кнопку видеозвонка. В следующее мгновение появился розовый носик Сяо Синя, занявший почти весь экран; затем он исчез, и мы увидели красную, заплаканную Лю, которая смотрела на нас. Видимо, телефон стоял на столе, а она сидела в другом конце комнаты, на деревянной кровати, подтянув колени к груди и обхватив их руками. Комната казалась нежилой, но на тюремную камеру не походила, и Лю не была ни избита, ни скована. Однако она по-прежнему не говорила ни слова и не шевелилась. Впрочем, вряд ли она не слышала, что мы ее зовем. Она смотрела на нас и горько плакала.
– Я ни черта не понимаю! – сказала Аадхья, глядя на нее.
– Похоже, она под заклятьем, – произнесла Лизель, заглядывая ей через плечо. – Она не может попросить о помощи.
– Но там никого нет! – заявила Аадхья. – Так ведь, Сяо Синь?
Сяо Синь ответил – по крайней мере, пропищал – утвердительно; Моя Прелесть и Светик дружно присоединились.
– В жизни не слышала о заклятье, которое не позволяет человеку хотя бы шепотом позвать на помощь, если не управляешь им напрямую.
