Как с похорон, вернулись с провод.Вставала круглая луна..Звенел на небе тонкий проводИ поражала тишина.Нас с визгом встретили собаки,Сливаясь в тёплой, лунной мгле.И стали страшными бараки,Теперь похожие на склеп.Мы молча шли. И в каждом шагеЗвучали вещие слова.Слетела ночь на мёртвый лагерьИ громко плакала сова.И где звенели звуки горна,Где было шумно и светло,Там, в чёрном мраке окон чёрных,Казалось, что-то умерло.Уже тревога сердце сжалаИ небывалая тоска.Те, кто остались, — как их мало —Все собрались у гамака.И ночь цвела. И колыхаласьНа небе синяя звезда.— Немного времени осталось,И нас проводят навсегда.<p><strong>V. «Всё в прошлом. Весёлые шумы…»</strong></p>Всё в прошлом. Весёлые шумы,На стенах — сплетенье лучей.Тревожные, тихие думыХолодных, дождливых ночей.Тоски моей, душной и томной,Мне кажется, сделалось жаль,Обиды, казалось, огромной,Огромной, как синяя даль.Так было. И сердце дрожало,И взгляд был тревожен и строг,И в сердце возникло немалоБольших, ненаписанных строк.Мне жалко вас, книги на полке,Катушки вдоль белой стены,И куклы бумажные с ёлки,И страшные, нервные сны…Вот пачка бумаги, тетрадок,Я всё отнесу и сожгу.Мой мир был здесь жалок и гадок,Он — новый — на том берегу.Большой, равнодушный, угрюмый,Без слёз и без ярких лучей,Без вас, мои грустные думы,Под шум однозвучных дождей.<p><strong>VI. «За морем — новая тревога…»</strong></p>За морем — новая тревога,Большой, тревожный и новый мир…Совсем заглохшею дорогойМы поднимались в Джебель-Кебир.Места знакомые, родные,И каждый камень в белой пыли,Быть может, ближе, чем Россия,Родней и ближе родной земли.Пустые стены и казематы,Мертво и пусто, тихо, темно…Здесь помещался класс когда-то…Здесь танцевали… не так давно…В конце глухого коридора,Где в церкви лился дрожащий свет —В душе сплеталось столько споров,Так много мыслей… Теперь их нет…Молчат арабы часовые,По коридорам тюремный мрак…И воскрешают дни былыеЗдесь каждый камень и каждый шаг.А там, за входом — яркость моря,Куда-то тянет морская даль…Здесь было счастье, и много горя,И много мыслей, которых жаль.
11/ V, 1925
Какой же нежданной тревогой,Какой же тоской одаришь,Ты, серый, холодный и строгий,Так долго желанный Париж?
Ирина Кнорринг с Юрием Софиевым
<p><strong>КНИГА ЧЕТВЕРТАЯ. ПАРИЖ (1925–1928)</strong></p><p><strong>«Шумят мне ветвистые клёны…»</strong></p>
