И уже семнадцатого сентября мятежный лагерь впервые подвергся планомерному артиллерийскому обстрелу, за которым последовала проведённая по всем правилам военного искусства и поддержанная шквальным пулемётным огнём атака верной присяге пехоты. При этом, следует особо отметить тот факт, что французы, в данном бою, никоим образом не участвовали.
Русские воевали против русских…
Сопротивление «ля-куртинцев» было окончательно сломлено лишь к полудню двадцатого сентября, и, при этом, в некоторых местах лагеря дело доходило даже до рукопашных схваток.
Из официальных данных, направленных в Петроград русским командованием 1-й Особой дивизии сразу после подавления мятежа, стало известно, что в этом неправедном с обеих сторон бою погибли восемь и были ранены сорок четыре мятежника, а среди атаковавших – погиб один и были ранены пять солдат.
После разгрома мятежного лагеря: девяносто два наиболее активных мятежника были заключены в военную тюрьму в городе Бордо, триста – сосланы на остров Экс и триста – сосредоточены в лагере Бург-Ластик, порядки которого сильно напоминали тюремный режим; из остальных же пленных «ля-куртинцев» были сформированы девятнадцать сводных маршевых рот, взятых под особый дисциплинарный контроль со стороны командования 1-й Особой дивизии.
Но, по настоящему, поворотным событием в истории русских войск во Франции стал, однако, не день полной ликвидации мятежа, а день, когда Временное Правительство России приняло окончательное решение о невозвращении Русского Экспедиционного Корпуса на родину до конца войны и возможности использования его французами, по их собственному усмотрению, как на фронте, так и в тылу: в качестве рабочей силы.
На основании данного решения Российской власти тут же вышло Постановление Военного министра Франции Клемансо о разделении русских военных на три категории: добровольцев-воинов, желающих сражаться с немцами до конца, добровольцев-рабочих, не желающих больше воевать (в которые, кстати, записалось подавляющее большинство русских военнослужащих), и тех, кто не желает ни сражаться, ни работать (таких – ожидала немедленная ссылка на принудительные работы в Северную Африку).
Так печально закончилось относительно недолгое существование Русского Экспедиционного Корпуса на Западном фронте.
К этому времени, я уже стал пробовать ходить без костылей. Конечно, это были всего лишь робкие попытки, но и они, несмотря на болезненные, при этом, ощущения, приносили мне несказанную радость. Я ходил, и. значит, уже достаточно скоро мог вернуться в строй.
Единственное, что меня огорчало, при этом, так это то, что приближалось время расставания с Натали, а я – так и не сумел завоевать её сердце (по крайней мере, так мне, тогда, казалось).
Она была настолько чиста и невинна, что я сам возле неё становился непривычно робким и скованным. Доктор Клейменов только дружески подсмеивался надо мной, видя мою нерешительность в общении с Натали.
– Николя, голубчик! Ну, ты предпринимай с ней уже что-нибудь побыстрее, а то, ведь. отобьют девицу… ей Богу, отобьют! – говорил он мне, смеясь.
Я и сам понимал, что, как говорится, время «Х» пришло: или я решаюсь на серьёзный разговор с девушкой, и там – «пан или пропал», или – нет, и, тогда, её обязательно увлечёт какой-нибудь французский офицер из числа выздоравливающих, которых, в последнее время, всё больше стало «виться» вокруг неё в коридорах нашего госпиталя.
Благоприятный момент, для этого, настал, как всегда, неожиданно.
Моясь в душе (раз в неделю выздоравливающим предоставлялась такая самостоятельная возможность), я поскользнулся на скользком полу и довольно сильно ушибся плечом, подсознательно оберегая, при падении, свою раненую ногу.
Присутствовавшие в душевой французы вынесли меня в раздевалку и, на всякий случай, крикнули кому-то в коридоре, чтобы тот вызвал медперсонал госпиталя. После этого они ушли домываться, а я, посидев пару минут на скамейке и отойдя от болевого шока, окончательно убедился, что это был всего лишь сильный ушиб; плечо исправно выполняло свои функции, а боль отступала всё дальше и дальше.
В эту минуту дверь в раздевалку стремительно распахнулась, и в неё, буквально, вбежали встревоженные доктор Клейменов и… Натали.
Ужас моего положения, при этом, заключался в том, что я был абсолютно гол, а до ближайшего больничного халата, висевшего на вешалке, было не менее пяти шагов.
– Что случилось? Нам крикнули, что русский офицер расшибся в душевой комнате, и мы – бегом сюда. Так, что с тобой, Николя? – залпом выпалил доктор.
– Да, ничего страшного, Александр Иванович. Просто ушиб плеча, – растерянно ответил я, старательно прикрывая обеими руками свою паховую область и стараясь не смотреть на зардевшуюся от смущения Натали.
– Нет, голубчик! На всякий случай, твоё плечо надо обязательно показать хирургу! Давай, хватайся руками за наши плечи, и – «прыг-скок» до хирургического кабинета! – требовательно произнёс Клейменов, присаживаясь возле меня с левого края.