Ранение ноги оказалось очень серьёзным: стопа была, практически, полностью раздроблена. Учитывая это, а также то, что я являлся русским офицером и потомственным дворянином, меня отправили на излечение в один из лучших военных госпиталей, расположенный на окраине Парижа.
Там мне вновь повезло: я попал в руки хорошего хирурга, который очень грамотно провёл первую операцию (всего их было три, причём каждую последующую, после первой, делали через два-три месяца после предыдущей), и у меня появились хорошие шансы сохранить ногу.
Госпиталь был типично французским. Русского медицинского персонала в нём, практически, не было. Впрочем, даже в прифронтовых госпиталях русские военврачи начали появляться лишь совсем недавно, после того, как в необходимости их пребывания на Западном (Французско-Германском) фронте, наконец-то, удалось убедить командование Русской армии.
До этого, наши раненые (особенно, нижние чины, унтер-офицерский состав и офицеры военного времени), не знающие французского языка, очень страдали от непонимания со стороны местного медперсонала: ведь, объяснить французскому врачу, что именно сейчас беспокоит раненого, и какие у него симптомы сопутствующего заболевания – было, фактически, невозможно.
Естественно, учитывая свой достаточно приличный уровень владения французским языком, я не слишком волновался за комфортность своего пребывания в местном медицинском учреждении. Но, при этом, у меня всё же оставалось небольшое опасение, что в столь отдалённом от фронта госпитале может, вообще, не быть русских, и я, тогда, надолго останусь «один на один» с людьми иной ментальности.
К моей большой радости здесь, волею судьбы, оказались сразу двое русских: сорокалетний доктор Клейменов Александр Иванович, политэмигрант из царской России, и юная красавица – восемнадцатилетняя сестра милосердия Воронцова Наталья Павловна (или Натали – как её все, здесь, звали), выпускница Смольного института благородных девиц, прекрасно образованная и великолепно владевшая французским языком.
Натали, как и я, была родом из военной семьи потомственных дворян. Её отец – подполковник русской армии – погиб на фронте в одна тысяча девятьсот четырнадцатом году, в самом начале войны, а мать – активистка одного из столичных благотворительных обществ – узнав о гибели любимого мужа, сильно заболела и потеряла всякий интерес к жизни.
После Февральской революции, лишившей их пенсиона, получаемого матерью за погибшего мужа, Натали и её мать выехали из России и окольными (морскими) путями перебрались во Францию, а точнее, во французскую столицу, где уже шесть лет проживала её старшая сестра, ещё до войны вышедшая замуж за французского офицера.
Натали, не желая «сидеть на шее» у родной сестры и её мужа, воевавшего в составе Французской армии, буквально, через несколько дней, после своего приезда, устроилась работать сестрой милосердия в «мой» госпиталь и к моменту моего, туда, попадания, успела проработать в нём всего лишь четыре свои полные смены.
Я влюбился в неё с первого взгляда, даже не зная, ещё, что она – русская; и сразу «на задний план» ушла почти непрекращающаяся боль в правой ноге и невесёлые мысли о своём будущем.
«Я буду ходить, и она будет моей, чего бы это мне не стоило», – враз и навсегда решил я, провожая Натали взглядом при первом же её появлении в нашей палате.
Каково же было наше с ней взаимное удивление, когда при первом же разговоре выяснилось, что мы оба – русские и, к тому же, коренные петербуржцы… После этого, наш разговор невольно принял весьма доверительный характер.
Раскрасневшись, Натали даже тихонько поведала мне, что в роли сестры милосердия чувствует себя ещё весьма неуверенно, и, поэтому, просит меня запросто, по-свойски, подсказывать ей, если она что-то будет делать не так. Конечно, я сразу же согласился на это.
Доктор Клейменов тоже оказался весьма свойским человеком. Он был неисправимый оптимист и шутник, обладающий, к тому же, блистательными познаниями в области истории, литературы и политологии, не считая, разумеется, его любимой медицины, в которой он тоже слыл большим профессионалом.
Иногда, в его свободное время, за партией в шахматы на моей прикроватной тумбочке, мы вступали с ним в открытую дискуссию по всем волнующим нас, в тот период, вопросам. И, зачастую, лишь случайное появление в палате Натали каждый раз предопределяло конец нашим затянувшимся спорам.
Александр Иванович, будучи человеком проницательным, сразу же «раскусил» истинные причины моей небывалой сговорчивости в моменты прихода в палату этой русской сестры милосердия и с восторгом одобрил мой выбор.
– Николя, эта девушка – клад для любого! Ты будешь круглым дураком, если упустишь её, – не раз говорил он мне потом.
Я и сам чувствовал это и с каждым днём влюблялся в Натали всё больше и больше. Но мне было тяжело осознавать, что я, пока что – всего лишь прикованный к кровати инвалид, которому носят еду в постель и за которым выносят судно с его испражнениями.