– Не беспокойтесь, – откликнулся Гамильтон. – Хорена никогда не нападают ночью. Если индеец-хорена умрет ночью, его душа будет вечно бродить в потустороннем мире. Его боги должны видеть, как он умирает. – Гамильтон потыкал кабанину ножом. – По-моему, мясо уже почти готово.
Готовое или нет, мясо было роздано, и все набросились на него со вздохами удовольствия. Когда закончили есть, Гамильтон сказал:
– Ему бы повялиться с недельку, но все равно вкусно. А теперь – спать! На рассвете двинемся дальше. Я подежурю первым.
Участники экспедиции приготовились ко сну: одни улеглись на кусках брезента, другие – в гамаках, развешанных между деревьями по краю поляны. Гамильтон подбросил в костер дров и продолжал заниматься этим, пока огонь не разгорелся так ярко, что языки пламени взметнулись вверх на три метра. Взяв мачете, он отправился в лес, чтобы раздобыть еще топлива, и вернулся с целой охапкой веток, б
– Послушайте, – не выдержал Смит, – я готов признать, вы умеете разжигать костер. Но зачем все это нужно?
– Меры безопасности. Для отпугивания разных пресмыкающихся. Дикие животные боятся огня.
Он оказался прав лишь наполовину.
Возвращаясь из третьей вылазки за топливом, Гамильтон услышал пронзительный вопль. Он бросил дрова и помчался к ярко освещенной поляне. Такие высокие звуки могла издавать только Мария, и, когда Гамильтон подбежал к ее гамаку, причина ее ужаса стала очевидна: гигантская, почти девятиметровая анаконда сделала свой страшный виток вокруг одной из крепежных веревок гамака, продолжая цепляться хвостом за дерево. Мария не была придавлена, просто парализована страхом и не способна двинуться с места. Анаконда разинула свою огромную пасть.
Гамильтону уже приходилось встречаться с анакондами, и он относился к ним с должным почтением, но не более. Он знал, что взрослая особь в состоянии целиком проглотить жертву весом до семидесяти килограммов. Но хотя эти твари могут проявлять бесконечное терпение и даже хитрость, выслеживая свою очередную жертву, они чрезвычайно медлительны в действиях. Пока Мария продолжала кричать в безумном страхе, Гамильтон приблизился к жуткой голове на расстояние полуметра. Как и любому другому существу на земле, анаконде хватило трех пуль в голову из «люгера». Она умерла немедленно, однако даже после ее смерти соскользнувший ниже тугой виток продолжал обвивать лодыжки Марии. Гамильтон попытался разжать скользкое кольцо, но Рамон отстранил его и аккуратно всадил две пули в верхнюю часть витка, перебив спинной мозг. Мышцы змеи мгновенно расслабились.
Гамильтон отнес Марию на свое ложе у костра. Девушка была в состоянии слабого шока. Гамильтон часто слышал, что в таких случаях человека нужно держать в тепле, и не успела эта мысль пронестись у него в голове, как Рамон уже появился со спальным мешком в руках. Вдвоем они быстро уложили в него Марию, застегнули молнию и сели рядом. Наварро подошел к ним и ткнул большим пальцем в направлении заснувшего Смита:
– Вы только посмотрите на нашего галантного кавалера! Он спит? Ничего подобного. И не спал все это время. Я за ним наблюдал.
– Лучше бы ты пришел и понаблюдал за нами, – недовольно заметил Рамон.
– Если вы с сеньором Гамильтоном не в состоянии разобраться с глупой рептилией, то нам всем пора на пенсию. Я видел лицо Смита: он был напуган и не мог даже двинуться с места. Хотя вряд ли у него было такое намерение. Девушка пострадала?
– Физически – нет, – ответил Гамильтон. – Боюсь, все произошло по моей вине. Я разжег большой костер, чтобы отпугнуть диких животных. Анаконды тоже дикие животные и не меньше других боятся огня. Змея всего лишь хотела уйти. Но к несчастью, она устроилась на ночлег на дереве, к которому мы привязали гамак Марии. Я совершенно уверен, что она не собиралась причинять вред, просто старалась сползти вниз. Учитывая то, что живот у змеи полон и, следовательно, пища ей понадобилась бы только недели через две, у нее на уме были вещи поважнее – как бы смотаться отсюда. Неудачное стечение обстоятельств, но все обошлось.
– Возможно, – сказал Рамон. – Я надеюсь.
– Ты надеешься? – переспросил Гамильтон.
– Я насчет травмы, – уточнил Рамон. – Насколько она глубока? Это было болезненное переживание, но, я думаю, это лишь часть проблемы. Мне почему-то кажется, что вся жизнь этой девушки – сплошное болезненное переживание.
– Ты погружаешься в глубокие воды психологии, психиатрии и чего-то там еще, Рамон? – спросил Гамильтон без тени улыбки.
– А я согласен с Рамоном, – сказал Наварро. – Мы ведь близнецы, – добавил он, словно извиняясь. – Что-то во всем этом неправильно. Ее действия, ее поведение, то, как она говорит и улыбается, – трудно поверить, что она плохой человек, обыкновенная шлюха. Вот насчет Смита мы точно знаем, что он плохой человек. Мария к нему равнодушна, это понятно любому дураку. Тогда почему она с ним?
– Ну, – осторожно начал Гамильтон, – Смиту есть что предложить…
– Не обращай внимания на сеньора Гамильтона, – посоветовал Рамон. – Он пытается нас спровоцировать.
