Золотые Ворота полностью

– Фон Мантойфель! – окликнул его Гамильтон.

Генерал медленно повернул голову и посмотрел на него невидящими глазами.

– Пойдемте. Я хочу вам показать еще кое-что.

Гамильтон прошел в другую пещеру, гораздо меньших размеров. В дальнем ее конце стояли рядом два каменных саркофага. На каждом лежала простая сосновая доска с выжженной надписью.

– Эти надписи, фон Мантойфель, сделал мой друг. Джим Клинтон. Помните Джима Клинтона? А должны бы помнить. В конце концов, вы убили его вскоре после этого. Читайте. Читайте вслух!

Все тем же невидящим взглядом фон Мантойфель обвел пещеру, посмотрел на Гамильтона и затем прочитал:

– «Доктор Ганнибал Хьюстон. Покойся с миром».

– А вторую?

– «Люси Хьюстон Гамильтон. Возлюбленная жена Джона Гамильтона».

Все посмотрели на Гамильтона. На лицах окружающих медленно начало проступать понимание.

– Я уже мертвец, – произнес генерал.

Гамильтон, Рамон, Наварро и идущие следом за ними фон Мантойфель и все остальные направлялись к вертолету, стоявшему на краю двора, всего в нескольких метрах от края плато. Неожиданно фон Мантойфель, руки которого все еще были скованы наручниками за спиной, побежал к обрыву. Рамон бросился было за ним, но Гамильтон поймал его за руку:

– Оставь его. Ты же слышал, что он сказал. Он уже мертвец.

– Если бы вы были настоящим армейским полковником, – сказал Пилгрим, – а не самой неубедительной подделкой, какую я когда-либо видел, то вас следовало бы произвести в генералы. Прекрасная работа, дорогой Фосетт, просто прекрасная!

Пилгрим был правнуком английского пэра, и это чувствовалось во всем. В манере одеваться и говорить он был немного фатоват и определенно напоминал человека эпохи короля Эдуарда, не хватало только монокля и галстука вроде тех, что носили выпускники Итона. Свои безупречно скроенные костюмы Пилгрим покупал на Сэвил-роу, рубашки заказывал у «Тернбула и Эссера», а пара ружей стоимостью четыре тысячи долларов каждое (он считал, что они достались ему по дешевке) была приобретена, разумеется, у Пурди в Вест-Энде. Обувь, правда, была из Рима, ручной работы. Человека с такой внешностью любой кинорежиссер охотно взял бы на роль Шерлока Холмса.

Фосетт не обращал внимания на критику, похвалы или иронию в свой адрес. Мускулы его лица редко реагировали на что-либо. Возможно, именно благодаря этой особенности на его пухлом круглом лице почти не было морщин. Безмятежность Фосетта была обманчива: немалое число людей, чахнувших за решетками федеральных тюрем, довольно часто и с вполне объяснимой горечью свидетельствовали о том, что невозмутимое выражение его лица лживо вплоть до откровенной безнравственности.

Полуприкрыв глубоко посаженные глаза, Фосетт оглядел обставленную кожаной мебелью библиотеку и, задержав взгляд на ярком огне в камине, задумчиво заметил:

– Хотелось бы, чтобы в ЦРУ продвижение по службе было таким же эффектным и быстрым.

– Пустые мечты, мой мальчик! – Пилгрим был по крайней мере на пять лет младше Фосетта. – Как говорится, не мечтай о башмаках умирающего.

Некоторое время он с удовлетворением созерцал собственные итальянские башмаки, потом взглянул на великолепную коллекцию орденских ленточек на груди у собеседника.

– Вижу, вы обзавелись Почетной медалью Конгресса.

– Я подумал, что она соответствует моему характеру.

– Действительно. Это сокровище, которое вы недавно раскопали, этот Бруно – как вы его нашли?

– Его нашел не я, а Смизерс, пока я был в Европе. Смизерс у нас большой любитель цирка.

– Действительно. – Пилгриму явно нравилось это слово. – Значит, Бруно. Надо полагать, у него есть и фамилия.

– Вилдерман. Но он ею не пользуется – ни на арене, ни в жизни.

– Почему?

– Не знаю. Я с ним ни разу не встречался. По-видимому, Смизерс его тоже об этом не спрашивал. Вы стали бы спрашивать Пеле или Каллас, какие у них еще есть имена?

– Вы ставите его имя в один ряд с этими?

– Насколько я понимаю, в мире цирка еще подумали бы, ставить ли имена Пеле и Каллас в один ряд с Бруно.

Пилгрим взял в руки несколько листков бумаги.

– Он говорит на нужном нам языке как на родном.

– Это и есть его родной язык.

– В афишах его называют самым выдающимся воздушным гимнастом в мире. – Пилгрим упорно гнул свою линию. – Отважный юноша на летающей трапеции?[32] Что-то в этом роде?

– Это тоже. Но в первую очередь он – канатоходец.

– Лучший в мире?

– Его коллеги в этом не сомневаются.

– Если наша информация из Крау верна, это умение ему пригодится. Как я вижу, он утверждает, что великолепно владеет карате и дзюдо.

– Сам он ничего такого не утверждает. Это утверждаю я, вернее, Смизерс, а он эксперт в таких делах. Сегодня утром Смизерс наблюдал тренировку Бруно в клубе самураев. У инструктора в клубе черный пояс – высшее отличие в дзюдо. Когда Бруно его победил, инструктор удалился с таким видом, будто собирается немедленно подать заявление об уходе. Смизерс не видел, как Бруно разделывает людей в карате, но у него создалось впечатление, что ему это не понравилось бы.