Молодые люди вернулись в «Зимний дворец», чтобы найти какой-нибудь транспорт до поезда, который и был для них почти сразу организован. Направляясь к машине, они встретили входившего в павильон Робака, иззябшего, посиневшего и дрожащего. Он остановился и сказал:
– Привет. Собираетесь домой, в поезд?
Бруно кивнул.
– Подбросьте усталого и страдающего друга.
– С чего это ты так страдаешь? Ты что, купался в Балтийском море?
– Просто пришла зима, и все местные таксисты впали в спячку.
Всю дорогу до поезда Бруно молча просидел на переднем сиденье. Когда они уже подходили к пассажирским вагонам, он почувствовал, как ему что-то сунули во внутренний карман пиджака.
После кофе, приятной музыки и всяких нежностей в гостиной у Бруно Мария ушла. И только тогда Бруно выудил из своего кармана полоску бумаги. Почерком Робака было написано:
«4:30. Западный вход. Без вопросов. Ручаюсь жизнью».
Бруно сжег записку в раковине и смыл пепел.
Несчастный случай произошел на следующий вечер, во время последнего в этот день представления, которое считалось официальным открытием гастролей, хотя ранее уже состоялись два представления: бесплатный утренник для школьников и сокращенный вариант вечернего представления – после обеда. Огромная аудитория принимала артистов с энтузиазмом, и это лишь подчеркнуло трагичность происшествия.
В «Зимнем дворце» не осталось ни одного свободного места, и свыше десяти тысяч заявок на билеты, сделанных в предыдущие две недели, были с извинениями отклонены. Перед представлением в зале царила праздничная атмосфера напряженного ожидания чуда. Вопреки бытующему на Западе мнению, что за «железным занавесом» женщины одеваются в мешки из-под картошки, подпоясанные ремнями, дамы в зале были разодеты так, словно к ним в город приехал из Москвы Большой театр (который действительно однажды гастролировал в Крау, но был принят не так горячо), а мужчины блистали в своих лучших костюмах или в военной форме с орденами и медалями. Сергиус, сидевший рядом с Ринфилдом, был положительно великолепен. Позади него разместились Кодес и Ангело, которому радостное настроение зала было явно не по нутру. Доктор Харпер, как всегда, сидел в первом ряду, с неизменным черным медицинским саквояжем под сиденьем.
Подготовленная восторженными рецензиями в прессе публика ждала великолепного зрелища, и ее ожидания оправдались. Перед началом представления по радио объявили о том, что, к сожалению, два воздушных гимнаста не будут выступать по нездоровью (если полковник Сергиус не хотел, чтобы какая-то новость попала в газеты, она туда и не попадала), и словно для того, чтобы компенсировать публике отсутствие «Слепых орлов», остальные артисты выступали выше всяких похвал и удивили даже Ринфилда. Публика – все восемнадцать тысяч зрителей – была потрясена и околдована. Один номер сменял другой с безупречной гладкостью и точностью, которыми славился цирк, и казалось, что каждый новый номер лучше предыдущего.
Однако Бруно в этот вечер превзошел всех. Он работал не только с повязкой на глазах, но и в надетом на голову капюшоне, выполняя свой обычный репертуар на высокой трапеции с помощью двух девушек, стоявших на платформах и в определенном темпе, в соответствии с ритмом оркестровой музыки раскачивавших две свободные трапеции. Бруно творил почти сверхъестественную магию, и даже опытные цирковые артисты не могли отвести от арены зачарованных глаз, испытывая благоговение, смешанное с недоверием. Кульминацией выступления Бруно стало двойное сальто-мортале меж двух трапеций – и вдруг протянутые вперед руки артиста не дотянулись до трапеции. Овладевший публикой ужас был буквально осязаем (в отличие от спортивных соревнований, начиная с автомобильных гонок и кончая боксом, в цирке зрители всегда беспокоятся о благополучии артистов), и таким же осязаемым стал дружный вздох изумления и облегчения, когда Бруно поймал трапецию ногами. Чтобы показать, что это было сделано намеренно, а не по ошибке, артист повторил этот трюк дважды.
Публика была вне себя. Дети и подростки вопили, мужчины кричали, женщины лили слезы облегчения. Подобного гвалта Ринфилду слышать еще не доводилось. Потребовались три полные минуты и повторенные несколько раз объявления по радио, чтобы восстановить подобие покоя и порядка.
Сергиус осторожно промокнул лоб шелковым платком.
– Сколько бы вы ни платили нашему юному другу, это всегда будет лишь малая толика того, что он заслуживает.
– Я плачу ему кучу денег, но я согласен с вами. Вы когда-нибудь видели что-либо подобное?
– Никогда. И знаю, что больше никогда не увижу.
– Почему?
Сергиус замешкался с ответом.
– У нас есть пословица: человеку лишь раз в жизни дано превзойти самого себя и уподобиться богам. Сегодня именно такой случай.
– Может быть, вы и правы.
Ринфилд слушал его вполуха. Когда свет начал меркнуть, он повернулся к своему другому, не менее восторженному соседу. Между нижней и верхней частями рта Сергиуса – губами это назвать было нельзя – появилась миллиметровая щель: полковник позволил себе одну из своих редких улыбок.
