– Какая тебе разница, Торхаш? Ты – бродяга, сегодня здесь, а завтра – там, как поют моряки. Так какая тебе разница, что или кто у меня в приоритете?
– Мне… есть… разница…
За каждым его словом следовал болезненный укус в шею. Боль заставляла остро ощутить этот мир и это мгновенье, боль обещала сладость. Ники сама не заметила, как подалась навстречу его зубам и языку. Его поцелуи бесцеремонно опустились ниже – в глубоко открытый вырез белоснежной рубашки.
Свиток начал проигрывать песню заново.
– Руки… отпусти… – прохрипела Никорин, ощущая, как от страсти плавится сознание, теряет мысли, а любовный жар заставляет тело пылать.
Оборотень резко освободил волшебницу, и тут же пустил ладони гулять по ее телу, бесстыдно забираясь под одежду.
– Чего зря время терять… – пробормотала она.
Движения Лихая прекратились на мгновенье – он не сразу понял, как оказался лежащим в кровати, хотя только что стоял у окна в тесных объятиях с женщиной, чей невозможный взгляд делал из него настоящего зверя.
– Ну же! – прорычала Ники из-под Лихо, пытаясь содрать с него пропыленную куртку и перевязь с мечом и кинжалом. – Индари свидетель, я их развею, если ты…
Он закрыл ей рот поцелуем и принялся торопливо стаскивать с себя одежду. С себя, с нее. Волшебница не помогала – мешала, хаотично шаря руками по его крепкому телу, сжимая, сдавливая, словно пыталась утолить жажду трогать его, и никак не могла.
Песня началась заново…
Оборотня и волшебницу охватило желание стать единым целым, вытеснившее все: цвета и звуки, свет и запахи, прошлое и будущее. Даже настоящее схлопнулось до единого мига, в котором они слились в одно, и длилось-длилось-длилось вне времени и пространства. Под хрустальный голос молодого менестреля они не разрывали объятий, позабыв о всегдашней язвительности по отношению друг к другу, шептали такое, что никогда не повторили бы после, признавались в таком, в чем не признались бы никому другому. Целовали друг друга так, как целовали всегда – будто в последний раз… А потом в изнеможении затихли, так и не размыкая рук.
– Аркаеш меня побери, только сейчас я понял, как скучал по тебе! – рассмеялся Лихай. – Общаться с тобой совершенно невозможно, но заниматься любовью – это что-то!
Ники вдруг оперлась о его грудь ладонью и резко села в кровати.
– Что? – тут же подобрался он.
Но она закрыла ему рот ладонью, не давая говорить, и замерла, словно к чему-то прислушивалась.
Свиток в очередной раз заканчивал романс:
– Разбитые не склеить зеркала – вот оно, решение! – воскликнула Ники и, повернувшись к Лихаю, принялась его целовать: – Ты понимаешь, Лихо? Осколки нельзя склеить, надо менять зеркало!
Он затащил ее себе на грудь, крепко обнял и тихо произнес:
– Сумасшедшая…
Следующие несколько дней слились в памяти Зохана в один. Он бежал до тех пор, пока не начинал шататься от усталости, и только тогда залегал в укромном месте, устроив в лапах измученную скачкой Рубину, которую периодически начинал сотрясать сухой кашель – все-таки она простыла, оказавшись в студеной воде ручья.
Они почти не разговаривали. Час-два спали. Просыпались. Жевали вяленое мясо и сухари, запивали из фляги. Если рядом был водоем, ополаскивали лица. И все повторялось: бег – до невозможности бежать дальше, сон без отдыха, еда без вкуса.
Лишь спустя три дня Зохан позволил себе и Рубине стоянку на всю ночь. Разжег костер, вскипятил воду, сыпанул в нее сушеной брусники из своих запасов. Дождался, пока морс закипит, налил в свою деревянную кружку, протянул спутнице, на чьем лице отсветы огня сделали резче тени, залегшие под глазами и скулами. Сейчас было хорошо видно, как истощил ее этот безумный побег. Девушка напомнила Хану свечу, неумолимо истаивающую в темной комнате. Невыносимо было видеть ее такой, и оборотень, порывшись в кофре, достал ту самую книгу, что они, рассорившись, оставили на заимке. Раскрыл страницы и начал негромко читать. Роман повествовал о молодом короле, его возлюбленной и его друге, об их запутанных и мучительных отношениях, о безумствах, которые совершали оба, чтобы добиться расположения прекрасной дамы. История была не такая героическая, как похождения славного рыцаря Озиллы Крокцинума, но захватывающая. Впервые с тех пор, как они покинули Зыбины, в глазах Рубины, смотрящей на языки пламени, появился интерес к жизни.
– Знаешь, теперь я понимаю, почему образованные люди говорят, мол, книги – это дверь в другой мир, – сказала девушка, когда Хан замолчал, чтобы отпить морса.
Она сидела, привалившись к его боку – так было теплее. Повернув голову, оборотень разглядел тень от ресниц, падавшую на ее щеку.
– Только почему книжные страдания стали казаться мне надуманными? – добавила Руби.
