Я понял, что мы невольно вплотную подошли к той критической точке, после которой события могут повернуть в совершенно непредсказуемом направлении, и решил вмешаться.
– Да ерунда! – закричал я на Омельченко и Пугачева. – Вы же прекрасно понимаете, что добраться туда исключается. Стопроцентно исключается!
– Племянничек проговорился, – невпопад вмешался сонный Птицын. – Помнишь, которого ты приемчиком уложил, когда убегали? До сих пор простить тебе не может. Теперь, говорит, твоему «оритологу» придется на другое место переселяться. У покойного Хлесткина карту какую-то в заначке надыбали. Государственного масштаба дело, а он там с птичками какими-то. Племянник, конечно, дурковат маленько, но я рванул на всякий случай.
– Прошу вразумительно объяснить, что вы имеете в виду. Какой взрыв?
– Подожди, Арсений Павлович, объясним. Не все сразу. Сейчас главное – понять, где они и в каком направлении? Не было на эту местность никаких карт. Мои сотрудники все архивы перерыли. Только самые общие контуры. Сплошное белое пятно.
– Хлесткин, когда ко мне в последний раз приперся, нес что-то насчет… Сообразил, мол, как я Арсения Павловича отыскал. Он летом в этих местах зачем-то шарашился, – осторожно, словно нащупывая ускользающую мысль, заговорил Омельченко. – Кошкин об этом вроде Алексею рассказывал. Рассказывал? – повернулся он ко мне.
– Он тогда Доцента, Хриплого и Кошкина, кажется, спас.
– Кошкин меня тоже об этом информировал. Но о карте ни слова, – поддержал меня Пугачев.
Омельченко неожиданно взорвался, заорал:
– Да какая на хрен карта! Накалякал, где шарашился, чтобы не забыть. Да если бы он о зоне узнал что, он бы тогда… не знаю… В эти самые… в олигархи записался. Если бы сообразил, что к чему. Только мозги у него не те. В одну сторону извилины – урвать и напакостить.
– А я думаю, он не зону вычислил, а путь, которым Арсений Павлович отсюда выходил, – пробормотал снова начавший было засыпать Птицын. – На перевале и летом гробануться нечего делать. А сейчас вообще… Белое пятно и в Африке пятно. Без вариантов. Когда-нибудь напишу стихи – «Оттуда не возвращаются».
– Нам только стихов не хватало, – проворчал Омельченко и, надвинув капюшон на самые глаза, чтобы не видеть кажется уже обо всем догадавшегося Арсения, шагнул к двери. С трудом открыв ее, он буквально вывалился в снежную круговерть.
– Мне Дед много рассказывал про этого Генерала. Ни о каких взрывах даже не заикался. По его словам, адекватный и по-своему благородный человек. Со своими несколько устаревшими, но достаточно умными взглядами на происходящее, – неуверенно нащупывал возражения Арсений. – Вы, например, ушли оттуда как ни в чем не бывало. А она… Она предполагает такую возможность? Она же осталась. Значит… Значит, просто быть этого не может. Они же не самоубийцы…
– Так она для этого и осталась, чтобы не взрывал, – вскочил с нар Пугачев. – Он ее вместо себя назначил. Сам не хотел взрывать, поэтому ее руководить. Устал, говорит. Что, он не знал, что она не будет взрывать? И ему не даст. Главное, чтобы эта сволота туда не добралась. Там же не миллионы. Там миллиарды и миллиарды. Говорил – страну на ноги поставить запросто хватит. Это то, что уже добыто за десятки лет. И заначка лет на сто-двести надежная имеется. Такое не взрывают. Берегут, как зеницу. Он и берег. Столько лет берег. – Он помолчал и каким-то уже совсем другим, усталым и не очень уверенным голосом, обращаясь к застывшему в неловкой позе Арсению, добавил: – Еще положительный факт то, что сейчас снаружи творится. Добраться полностью исключается. Полностью. В любую погоду полностью. Сдохнут, не доберутся. Так что возможный вариант – от безнадеги все-таки сюда двинут. Пообщаемся при таком раскладе.
– Сюда тоже не так просто, – пробормотал я и вздрогнул от тяжелого удара в дверь.
Пугачев вскинул карабин. Птицын перекатился на нарах по направлению к своему винчестеру. Арсений смотрел на дверь и не трогался с места. На правах хозяина я шагнул было к двери, но Пугачев придержал меня. Послышались еще два тяжелых удара. Кто-то явно стучал ногой, а не рукой. Омельченко так стучать не было никакого смысла. Если только…
За дверью что-то неразборчиво прокричали. Голос вроде Омельченко. Я оглянулся на Пугачева. Тот разрешающе наклонил голову. Я отворил дверь и отступил в сторону. В дверь задом протискивался занесенный снегом Омельченко, затаскивая не то обессилевшего, не то смертельно раненного человека. Ворвавшиеся следом снег и ветер убедительно доказали, что непогода не только не утихомиривалась, но, кажется, разошлась вовсю, уверенно завладев даже относительно укромным уголком площадки нашего стационара. Выглянувший было наружу Пугачев покрутил головой и с трудом закрыл дверь. А я, кажется, уже узнал лежавшего на полу человека. Это был Егор Степанович. Он тяжело зашевелился и даже попытался подняться. Омельченко помог мне поднять его на нары. Егор Степанович неразборчиво не то пробормотал что-то, не то застонал и, кажется, потерял сознание.
