– Такие вот дела, Петр Семенович, – закончил я свой далеко не подробный рассказ о том, что произошло здесь за последние сорок восемь часов. Кое-что оставил, как говорится, пока за кадром, до лучших времен. Тем более, сам еще не разобрался, что имеет отношение к делу, а что просто субъективные заморочки запутавшегося в событиях невольного в них участника.
Омельченко довольно долго молчал, приканчивая третью кружку крепчайшего чая, который заварил сам, выплеснув предварительно прежнюю заварку за порог. Отставив наконец от себя кружку, мечтательно произнес:
– В баньку бы сейчас… – И, помолчав, добавил: – И поспать часиков надцать.
– Спите, – предложил я, удивленный его реакцией.
– Боюсь, Леха, мы с тобой теперь не скоро отоспимся. Разве только на том свете.
– Не думаю, что все так страшно. Пока кроме Кошкина и ночной моторки никаких особенных событий не наблюдалось.
– Погоди, не договорил… Будет страшно, если мы с тобой меры не примем.
– Какие меры?
– А вот это давай соображать. Ты со своей научной точки, а я с другой стороны.
– Ну, к науке все это не имеет ни малейшего отношения. Скорее всего, к самому обычному криминалу.
– Не скажи. Без науки сейчас разобраться, что к чему, ноль целых, ноль десятых. Понимаешь, нет?
– Нет.
– На шатуна с мелкашкой не попрёшь. Схарчит за милую душу.
– Мое мнение – нечего тут голову ломать. Все дело в золоте, которое тогда пропало. У нас его нет, поэтому бояться нечего.
– Золотишко, конечно, тоже не последнее дело. Для кого-то первое. Только одним золотишком тут все концы не свяжешь. Слишком много непоняток остается. А где непонятки, там Петру Семеновичу статья. Или хужей того. Поэтому разобраться нам следует досконально. Без науки никак. Что, Арсению Павловичу в других местах птичек мало было? Я ему сколько раз предлагал: покажу места, где этих птичек – во! На голову садятся. Всех здешних и пролетающих видов. Нет, ему только здесь медом намазано оказалось. Серьезные люди предупреждали – не лезь черту на рога. Так он все шуточками да прибауточками. Здесь, говорит, зона, где все существование земное с самого неразличимого низу до самого неразличимого верху обозначено. Именно так и выразился. Я почему запомнил – по глупости своей пошутил неумно. Раз, говорю, Арсений Павлович, и вверху и внизу ни хрена различить невозможно, зачем тогда соваться туда безо всякой пользы. Знаешь, что он мне на это выдал?
– Понятия не имею.
– Если, говорит, наука только насчет сегодняшней пользы суетиться будет, то это уже не наука, а накладная на получение готовой продукции со склада. Поддерживаешь такую точку зрения?
– Вполне.
– А я вот несогласие высказал. Если, говорю, меня по этой накладной отоварят, то чего лучше.
– А он?
– В этом, говорит, состоит главная ошибка на сегодняшний день всего человечества. Вместо того, чтобы думать о смысле своего существования, оно думает о том, как бы поплотнее брюхо набить и вещичек нахапать. Для этого никакая наука не нужна. Вполне школьной арифметики хватит. Ну, тут я уже рогом уперся. Объясняю, если все по-честному и своими руками, то хорошей жизнью меня укорять не надо. Лично моя философия в этом деле такая – живи сам хорошо и другим не мешай. А начнешь неведомо за чем гоняться, получится, как с коммунизмом – в кармане пусто, жопа голая, а в голове туман по поводу несбывшихся ожиданий. Хотя такие научные обоснования насчет счастливого будущего тогда приводили, попробуй не поверь. Поедешь, как мой дед, с Дона до Магадана географию изучать.
– Это идеология. Наука тут ни при чем.
– Не скажи, без науки сейчас никуда. Без нее хрен разберешься, в чем тут главная загвоздка заключается. И кто Хлесткина приговорил, тоже разберемся.
– Хлесткин тут при чем?
– Забыл, что он на мне висит? Мне это надо?
– Так разобрались, что не висит. Сам признание читал.
– Какое признание?
– В милиции. Заявление. Ирина ваша написала, что передала карабин на время неизвестному лицу. Что из него Хлесткина убьют, понятия не имела.
– Ну да, я у мамы дурочка. Понятия она не имела. И с каких это пор она моей стала?
– В смысле?
– Ты же сказал – «ваша Ирина».
– Я имел в виду, что она у вас находилась. Жила.
– Ты тоже у меня находился.
– Видел, как она ночью выходила. Поскольку сама призналась, могу теперь быть свидетелем.
– А раньше чего молчал?
– Разобраться хотел. А потом уже не имело смысла.
– Это почему?
– Мне кажется, дело совсем не в Хлесткине.
– В ком тогда?
– В Омельченко. Кто-то уверен, он знает, что тогда здесь произошло. Два года назад. Поэтому его и подставили.
– О том, что тогда произошло, каждая собака у нас знает.
– Я имел в виду, что он знает то, чего никто не знает.
– Кто?
– Петр Семенович Омельченко.
– Что я знаю? Что?!
– Хлесткин здесь летом в одно время с пиратами находился. И, судя по его словам, сделал какие-то выводы. Вы сами слышали. Ну, когда он к вам приходил.
