Арсений присел на скамейке у входной двери и стал наблюдать за происходящим. Празднично одетые люди разных возрастов -- мужчины и женщины, пожилые и дети -- постепенно заполняли комнату, рассаживаясь на стульях. За столом сели уже знакомый Арсению старичок и ещё двое мужчин помоложе. Старичок стал что-то негромко говорить, изредка поглядывая в лежащую перед ним раскрытую книгу. И шум в комнате постепенно затих, так что Арсений смог разбирать слова старичка. Но он не вникал в смысл этих слов, а внимательно рассматривал опоздавших, которые тихонько, стараясь не помешать остальным, пробирались к свободным местам. То ли в комнате, наконец, воцарилась полная тишина, то ли старичок начал говорить громче, но до Арсения стали долетать довольно отчётливые, хотя и не совсем понятные фразы.
-- Увидев это, я пал на лице свое, и слышал глас Глаголющего, и Он сказал мне: сын человеческий! стань на ноги твои, и Я буду говорить с тобою, -- монотонно произнёс старичок.
Арсений последовательно, стараясь никого не пропустить, рассматривал присутствующих.
-- И эти сыны с огрубелым лицом и с жестоким сердцем; к ним Я посылаю тебя, и ты скажешь им: "так говорит Господь Бог!" Будут ли они слушать, или не будут, ибо они мятежный дом; но пусть знают, что был пророк среди них. А ты, сын человеческий, не бойся их и не бойся речей их, если они волчцами и тернами будут для тебя, и ты будешь жить у скорпионов; не бойся речей их и не страшись лица их, ибо они мятежный дом; и говори им слова Мои, будут ли они слушать, или не будут, ибо они упрямы, -- продолжал старичок. -- Ты же, сын человеческий, слушай, что Я буду говорить тебе; не будь упрям, как этот мятежный дом; открой уста твои и съешь, что Я дам тебе. И увидел я, и вот, рука простерта ко мне, и вот, в ней книжный свиток. И Он развернул его передо мною, и вот, свиток исписан был внутри и снаружи, и написано на нем: "плач, и стон, и горе".
Ряд за рядом, кресло за креслом, человек за человеком -- Арсений не пропускал ни одного лица.
А пресвитер продолжал свою проповедь, и голос его крепчал, набирал силу:
-- ... И совершу над ними великое мщение наказаниями яростными; и узнают, что Я Господь, когда совершу над ними Мое мщение.
Ни Ани, ни Оли, ни Марии среди пришедших не было. Дверь в доме оставалась приоткрытой, и Арсений, стараясь не привлекать к себе внимания, направился к выходу. Напоследок он услышал:
-- ...Путь праведника усеян деяниями злодеев и тиранов. Блажен тот, кто указывает несчастным и слабым путь к счастью, ибо он и есть истинный пастырь...
Арсений вернулся к своей машине: надо было ехать ко второму дому, пока оттуда не разошлись верующие.
Второй дом находился недалеко от рынка, и проехать к нему на машине не удалось: узенькая улочка была загромождена ящиками с товаром, прицепами, разнообразными тележками и прочим принадлежностями для торговли. Поэтому Арсений припарковался на соседней улице и пошёл к входным воротам пешком. Он не стал заходить внутрь дома: остался у калитки, греясь на солнышке. Оно взошло довольно высоко и немного согрело остывшую за ночь землю. Но приближение холодов уже угадывалось по некоторым почти незаметным приметам. И хотелось ещё хоть немного, ещё хоть чуть-чуть почувствовать прикосновение уходящего лета.
Арсений простоял около двух часов, пока последний посетитель не вышел из молитвенного дома. От непривычки -- за рулём-то всё время сидишь -- болела спина, и настроение совсем упало. Да ещё вдобавок ко всему налетели тёмные тучки и начал моросить дождик. День стал хмурым, и на душе опять заскреблись кошки.
"Хмарь такая на душе -- хоть петлю на шею..."
Оставалась ещё небольшая надежда на звонок старика-пресвитера, который утром взял листок с телефоном и другими данными. Эх, надежда, надежда! Кто хозяин над тобою?
"Господи, помоги, Иисус Христос впереди!" -- вот и всё, что приходило Арсению на ум.
Он незаметно от прохожих, тайком, как тать в ночи, перекрестился.
"Пресвятая Богородица... помоги".
И к ужасу своему понял, что за всю жизнь так ни разу по-настоящему и не молился: не умел. Даже "Отче наш" не знал: не было необходимости.
Что же делать?
Делать нечего: Арсений поехал домой. Он купил по дороге продуктов и бутылку водки -- вместо "Отче наш", -- оставил машину у подъезда и поднялся в свою квартиру. Где-то в глубине подсознания снова вспыхнула на какой-то миг надежда и тут же угасла: дома никого не было.
Положив продукты в холодильник, Арсений позвонил Миколе. Тот поднял трубку и пьяным голосом спросил:
-- Кто это?
-- Я это, -- не скрывая зла, ответил Арсений.
Ему было слышно, что у Миколы шумят и хохочут гости. Как можно было веселиться в такой день?
-- Слушай, Арсен, я сегодня гуляю, -- сказал Микола. -- Давай созвонимся завтра с утра.
-- Давай, -- согласился Арсений и положил трубку.
Потом он отогнал машину в гараж, вернулся домой и напился в одиночку. Напился так, что не помнил, как добрался до постели. Напился потому, что для него уже было очевидно: добром не кончится.
Я кричу -- не слышу крика,
Не вяжу от страха лыка,
Вижу плохо я,
На ветру меня качает...
