Арсений знал, что армия придёт на помощь. Уже приходила, когда, машина встала позавчера на подъёме: кончилась солярка. Они, с напарником Миколой, сгоряча ещё пытались завести двигатель, но только аккумулятор посадили. По одному звонку Филиппенко из ближайшей части пришёл вездеход, заправил и завёл с толкача. Прямо в гору толкал со всем грузом, пока топливо не закачалось в насос, и КамАЗ не завёлся. Арсению было даже немного страшно. И он, когда машина взобралась на подъём, от нахлынувших чувств перегрузил в вездеход сетку картошки к неописуемой радости механика-водителя.
-- "Вертушку" пришлём, всё организуем, пока при власти, -- сказал Филиппенко. -- Ты только товар вози.
-- Ладно, -- согласился Арсений, -- приеду домой и позвоню. Варенье есть.
-- Не пропадёшь со мной, -- сказал Филиппенко.
Старый водитель Костя -- белорус из-под Гродно, -- у которого квартировали Арсений и Микола, жил в Заполярном с пятьдесят девятого года. Он рассказывал, что до армии Филиппенко был тихоней. А, отслужив два года в Афганистане, вернулся совершенно другим человеком: холодным, как ледяная глыба. Карьеру сделал быстро. Может, потому, что друзей всегда выручал, а враги его просто исчезали: кто на Большую землю, а кто и просто в землю. Слухи разные ходили. Но и начальство, и "крутые" с ним не конфликтовали: было в нём нечто такое, что внушало собеседнику какой-то, на первый взгляд, беспричинный, почти животный страх, даже ужас. И эта неведомая сила так и веяла, так и сквозила от всей его фигуры. Арсений как-то попытался взглянуть Филиппенко прямо в глаза. Но это было только раз. Арсений даже не понял, что тогда произошло: просто речь у него отнялась, и кровь в венах на мгновенье остановилась.
-- Верю, -- сказал он Филиппенко. -- Проведёшь?
-- До Мурманска, -- согласился тот.
И они сели в кабину КамАЗа, где за рулём дремал флегматичный Микола.
-- Давай газу, -- сказал ему Филиппенко. -- Через пару часов стемнеет.
Микола завёл машину, и они поехали в сторону Мурманска, не заезжая в Заполярный за продуктами.
"Ладно, по пути что-нибудь сообразим", -- подумал Арсений.
На КПП "Титовка" даже не останавливались: Филиппенко только помахал дежурному фуражкой в окно. Тот, очевидно, узнав пассажира, тоже махнул рукой: проезжайте.
Отъехав ещё немного в сторону Мурманска, они остановились в долине "привязать коней" у обочины.
Солнце уже касалось верхушек сопок и освещало склоны красноватым светом, отчего их поверхность казалась покрытой медью. Да так оно, собственно, и было: медь и никель валялись прямо под ногами, были вкраплены в камни, образуя на их гранях причудливые узоры.
Арсений всегда привозил красивые минералы с Кольского. И сейчас он спустился по каменистому откосу дороги немного вниз: в солнечных лучах тускло блеснуло что-то под голым кустиком.
Филиппенко и Микола знали об увлечении Арсения и не торопили его окриками.
Только под кустиком лежал не минерал с прожилками меди. Осыпавшиеся отчего-то камни содрали зелёный налёт на крупнокалиберной пулемётной гильзе, и она чуть поблёскивала полуобнажённым латунным боком. Но это была только гильза, а не снаряжённый патрон: Арсений видел, что она сплющена, как бы заклёпана со сквозной стороны. Он осторожно отодвинул камни и убедился, что гильза стрелянная. Затем поднял её и внимательно осмотрел. Да, это была гильза от патрона калибра 12,7 мм с заклёпанной наглухо "юбкой". В разрез "юбки" был вставлен какой-то тёмный материал: то ли резина, то ли кожа. Очевидно, для уплотнения. Арсений почувствовал, как лёгкий озноб пробежал по его телу.
Внезапный порыв ветра засвистел, завыл, пригибая к земле слабые, тонкие веточки. Осколок прошлого холодил ладонь, и этот холод проникал в самую потаённую глубину души.
"О чём думает птица, когда умирает?"
Наверное, о своих детях.
А о чём думают дети, когда умирают?
И покуда эта рота умирала,
Землю грызла, лёд глотала,
Кровью харкала в снегу,
Пожурили боевого генерала
И сказали, что отныне он пред Родиной в долгу!
... А они лежат, все двести, глазницами в рассвет,
А им всем вместе четыре тысячи лет...
Затем Арсений вытер гильзу о спецовку и незаметно положил её в карман телогрейки. Потом, взяв для отвода глаз пару камней, вернулся к попутчикам.
Филиппенко и Микола наскоро перекусывали.
-- Тебе не предлагаю, -- сказал Арсению Филиппенко, кивнув на откупоренную бутылку водки.
-- Давай, Микола, езжай, -- сказал Арсений. -- Я на ходу переем. Что у нас в запасе?
-- Кусочек сала, -- ответил Микола. -- И хлеб заканчивается.
-- Знаю, -- сказал Арсений. -- В Мурманске купим.
Он машинально, не ощущая никакого вкуса, жевал бутерброд и смотрел в окно.
В опускающихся сумерках неясно различались телеграфные столбы, тянувшиеся вдоль дороги. Их подножья были высоко обложены крупными дикими камнями. И от этого столбы казались Арсению вереницей крестов над могильными холмами.
-- Это Долина Смерти? -- спросил он.
-- Теперь называется Долиной Славы, -- сказал Филиппенко. И, помолчав, добавил: -- Здесь костей больше, чем камней.
Потом резко схватил бутылку и отпил несколько больших глотков прямо из горлышка.
