Зона заражения-2 полностью

Британский спецназ проник в Россию двумя путями. Двое вынуждены были последовать за целью напрямую, выдавая себя за перегонщиков машин, – это было опасно, потому что англичане, за редким исключением, не перегоняют машины, это делают русские. Остальные полетели в Финляндию, чтобы там перейти границу. Финляндия поддерживала открытую границу с Россией, и через нее можно было перейти с оружием…

Сейчас Герт Роу, в том же самом своем прикиде – куртка и джинсы, – сидел в старом, но ходком, еще полностью бензиновом «БМВ» и смотрел на экран покета[69]. На нем было изображение с БПЛА, который они подняли, чтобы избежать контакта с объектом.

– Босс…

– Говори.

– Пришли данные. Объект действительно участвовал в операциях в Хорватии. Как частный военный контрактор, еще от российской стороны.

– Этого только не хватало… – выругался Роу.

– Наши действия, сэр?

– Продолжаем. Только аккуратно.

Во Владимире я первым делом нашел Клеста. Тот как раз запирал дверь своей… кельи, или как там у них называется.

Выслушав меня, он сказал только:

– Исповедаться тебе надо?

– Надо-то надо, да кто мою исповедь примет…

– Идем…

В России традиции исповеди отличаются от Запада, если на Западе есть специальная кабинка для исповеди, в которой священник и исповедуемый друг друга не видят, то у нас просто накрывают полой рясы и исповедуют. Говорить так сложнее – это факт…

Клест был едва ли не единственным человеком на земле, который мог бы принять мою исповедь. Один из немногих, кто по-настоящему понял бы меня, – ведь он, как и я, служил в спецназе Внутренних войск. Он, как и я, участвовал в той страшной войне, где каждый из нас потерял своих друзей, но не только, каждый из нас потерял себя самого, то человеческое, что в нас было. Именно поэтому я рассказал ему больше, чем рассказал бы любому другому. Почти все рассказал. И он выслушал, хотя это было ох как нелегко.

Иногда мне кажется, что священник для нас – это как… плевательница. Мы приходим к нему и говорим, что плохого мы совершили… словно отливаем из своей чаши… но только для того, чтобы наполнять ее вновь и вновь. И ждем, что священник скажет нам нечто такое, что успокоит нашу совесть и даст нам возможность снова жить как раньше… несмотря на то, что мы совершили…

Как-то так.

Когда я закончил говорить, Клест перекрестился.

Помяни, Господи Боже наш, в вере и надежди живота вечнаго преставльшайся рабы Твоей, сестры нашей Анастасии, яко Благ и Человеколюбец, отпущаяй грехи и потребляяй неправды, ослаби, остави и прости вся вольная ее согрешения и невольная, избави ее вечныя муки и огня геенскаго, и даруй ей причастие и наслаждение вечных Твоих благих, уготованных любящым Тя: аще бо и согреши, но не отступи от Тебе, и несумненно во Отца и Сына и Святаго Духа, Бога Тя в Троице славимаго, верова, и Единицу в Троицу и Троицу в Единстве православно даже до последняго своего издыхания исповеда. Темже милостив той буди, и веру яже в Тя вместо дел вмени, и со святыми Твоими яко Щедр упокой: несть бо человека, иже поживет и не согрешит. Но Ты Един еси кроме всякаго греха, и правда Твоя правда во веки, и Ты еси Един Бог милостей и щедрот, и человеколюбия, и Тебе славу возсылаем, Отцу и Сыну и Святому Духу, ныне и присно и во веки веков. Аминь.

Стало легче. Не знаю… может, потому что выговорился, а может, потому что были произнесены слова этой молитвы… за единственную женщину на этой земле, которой нужен был я и которая умерла, приняв удар, который должен был обрушиться на меня. Теперь я был не нужен никому и никто не был мне нужен. Кроме того, кто сделал это – его я достану рано или поздно…

– Что собираешься делать?

– Все то, что происходит, – неспроста, это идет откуда-то сверху. Что-то знает Харитон, помнишь его?

– Помню.