Домашние тапочки с помятыми задниками пинком отбросил к двери на видное место. Теперь они уже не были ему нужны. Отправляясь на промысел, Кэмпбел не брал с собой ничего, кроме самого необходимого. И это для него обусловливалось не столько целесообразностью, сколько скрытым суеверием, в котором он не хотел признаваться даже себе. Ему казалось, что стремление перенести в другую жизнь обычные предметы и привычки обязательно приводит к несчастью. И он, уезжая в неизвестное будущее, намеренно порывал все связи с прошлым.
На Кэтрин произвело впечатление, с какой небрежностью Кэмпбел готовился к отъезду.
Сама она, при всей своей деловитости, собираясь куда-то даже ненадолго, предварительно составляла список вещей и укладывала их в чемодан, постоянно сверяясь с перечнем. Часто в чемодане не хватало места, поскольку она старалась набрать как можно больше мелочей и привычных безделушек, которые почти всегда оказывались ненужными. Но привязанность к мелочам заставляла ее раз за разом набирать их в поездки.
– Ты не боишься летать? – Она прервала молчание первой.
– Нет.
– Совсем нисколько?
– Да, совсем и нисколько. Уверен, что ходить и ездить столь же опасно, как летать.
– А я боюсь, – сказала она. – Ходить и ездить – нет. А вот летать – да. Едва сажусь в самолет, застываю от страха. Ничего не вижу, ничего не слышу. А когда прилетаю, то прихожу в себя только часа через два-три. Словно оттаиваю. Понемногу, не сразу.
– Каждый раз?
– Да, каждый.
– А я нет. Может быть, сегодня будет не по себе. Но это от расставания с тобой.
Они попрощались неустроенно, торопливо, будто тяготились друг другом.
– Когда ты вернешься?
– Через два месяца.
– Позвонишь сразу?
– Да.
Кэмпбел улетел с неспокойным сердцем, полный дурных предчувствий.
Штатный кидон – специалист по исполнению терактов Дон бен-Бецалел родился в маленьком городке Гадот на севере Израиля и был саброй-коренным израильтянином в третьем поколении.
На иврите «сабра» означает кактус – растение колючее и жизнестойкое.
Дон увидел свет раньше назначенного природой срока: его мать Енте находилась на сносях, когда на улице неподалеку от дома рванула арабская бомба. Потрясение было столь сильным, что взрыв лишь на мгновение опередил первый крик младенца. С той поры главной определяющей линией в жизни Дона стала война со всеми ее атрибутами – с оружием, взрывами, кровью.
Женщины в судьбе Дона бен-Бецалела не занимали никакого места. Часто они шли с ним рядом по улицам, двигались навстречу, обгоняли его, бросали безразличные, любопытные, а то и зовущие взгляды, но ничто в них никогда не вызывало у Дона природных влечений.
Внешне Дон с детства был красавчиком, смазливым и стеснительным. Нежная кожа смуглого лица, аккуратный ровный нос, выразительные глаза смолистого цвета, слегка припухлые губы не несли в себе ничего типично еврейского: его в равной мере можно было признать за испанца, итальянца, француза и даже араба.
Девушки обращали внимание на Дона. Дон на них – никакого. Видимо, чего-то не хватало или, наоборот, в излишестве находилось в крови потомка древнего колена Вениаминова, но уже первые опыты общения с девчонками отбили у Дона охоту к их продолжению.
Его приобщение к тайнам пола первой пыталась взять на себя чернявая Шлиме, дочь рэбе Аарона Берковича, благочестивого блюстителя канонов иудаизма. Шлиме была лет на шесть старше Дона и знала точно, что хотела получить от смазливого мальчишки. Шлиме увела Дона в отцовский виноградник. Судя по всему, она уже была искушенной в деле, которым решила заняться, и стеснительность не обременяла ее ни в коей мере. Шлиме сняла через голову легкое платье, освободив от оков цивилизации прекрасную девичью наготу.
Дон смотрел на сметанно-белое стройное тело, на две острые грудки с большими сосками, торчавшими в разные стороны, как у козы, на клинышек курчавых волос внизу живота, но иных чувств, кроме обычного любопытства, не ощутил.
Шлиме прижалась к Дону, расстегнула его джинсы. Он позволил это сделать, не особо радуясь происходившему. Судя по всему, Шлиме искренне удивилась инертности Дона. Он только шмыгал носом и молчал. Шлиме подумала, что мальчик стесняется, и предложила:
– Потрогай.
Он воровским движением коснулся смуглого соска левой груди, как это делают экскурсанты в музеях, интересуясь экспонатами, если видят на них таблички: «Руками не трогать».
Шлиме хихикнула как от щекотки. Так осторожно к ней мальчики еще не прикасались. Даже маленький Мордехай, по возрасту бывший на два года моложе Дона, при первой возможности алчно ухватил руками обе ее груди и зашелся от возбуждения.
– Ты стесняешься?
Шлиме проявляла удивительное терпение, стараясь пробудить в Доне недостававшие ему активность и смелость.
– Нет…
Доказывая это, он провел ладонью вниз по ее животу, коснулся нежных волос и отвел руку. Поинтересовался:
– Так?
Она снова хихикула.
– Ложись.
