К сожалению, у меня не хватает духу сказать фрау Балькхаузен, что я только что выдержал тяжелую схватку с Гертрудой и что у меня совершенно нет сил, чтобы думать не то что о чужих выходных, но даже о своих, тем более что все выходные вместе взятые мне уже давно глубоко безразличны.
Я откашлялся.
– Я все думаю и думаю, что бы мне такое предпринять, – говорит фрау Балькхаузен, – но ничего не придумывается. Тогда я начинаю смотреть в окно, но ничего нового там не вижу, все то же, что я видела вчера и позавчера… Может быть, вы мне что-нибудь посоветуете?
– Я? – спрашиваю я.
– Вы ведь все-таки руководите Институтом ярких событий и какой-то там памяти, правда? У вас, вы говорили, есть курсы. Я бы очень хотела пройти такой курс, я уверена, что вы могли бы мне помочь.
Я молча смотрю на фрау Балькхаузен, наверное, слишком долго. Мне становится жалко ее, в ней есть что-то трогательное. Я, правда, и себе-то не знаю как помочь, но почему-то у меня просыпается чувство ответственности за нее. Тем более что фрау Балькхаузен так доверчиво открыла мне тайну своих страданий, – а я не в силах устоять перед такой обезоруживающей доверчивостью.
– Ну, хорошо, – говорю я. – Позвоните мне как-нибудь. В пятницу после обеда, например.
– Обязательно позвоню! Спасибо!
Фрау Балькхаузен радостно кивает головой. Я диктую ей свой номер телефона, который она записывает на спичечном коробке.
– Спасибо, огромное спасибо! – говорит она и уходит.
Я смотрю ей вслед, она идет не оборачиваясь. Она обходит какого-то турка, который вместе со своей зашторенной женой вынимает из большой картонной коробки пластмассовые вешалки для одежды. Чуть позже парочка, нагруженная вешалками, прошествовала мимо меня. Я смотрю на турецкую чету с некоторой благодарностью. Pix вид поддерживает во мне ощущение того, что я снова вернулся на орбиту реальной жизни, оставив где-то далеко мои собственные сложности. Наверное, именно поэтому я больше не думаю о фрау Балькхаузен. Пять минут спустя я уже дома. В последнее время, открывая дверь в свою квартиру, я почему-то все чаще вспоминаю маму: как она приходила домой, а я, тогда еще мальчик, бросался ей навстречу из глубины квартиры. И как она всякий раз вздыхала и говорила: «Ну, дай мне толком войти». И как я немного обижался на нее за то, что она не так радуется, как я. Теперь я захожу в квартиру и вполголоса говорю ту же фразу, которую говорила мне тогда мама. Ну, дай мне толком войти! И ищу взглядом того самого мальчишку, который обиженно сопит где-нибудь в уголке, наблюдая за мной. На какое-то мгновение я чувствую себя одновременно мамой и тем маленьким мальчиком. Потом я думаю, что человек, который пришел домой, это просто человек, который пришел домой, и ничего больше. Это так странно, что мне хочется поскорее открыть окно на кухне. На столе лежит горбушка, которую я еще вчера собирался выбросить. Отщипнув кусок, я отправляю его в рот и медленно жую. Я все еще чувствую себя немножко обиженным, как восьмилетний мальчик, и одновременно раздраженным, как сорокавосьмилетняя мама. Но вот проходит какое-то время, и мое настроение чудесным образом меняется, став вполне пригодным для жизни. Я звоню Мессершмидту и говорю, что принимаю его предложение.
