Зорге полностью

«Мы здесь чрезвычайно нетерпеливы. Мы чрезвычайно угнетены тем фактом, что до сих пор не имеем связи… Мы все делаем, что в наших силах. На это Вы можете положиться. Однако положение чрезвычайно тяжелое и настолько новое, что я до сих пор ничего большего создать не мог. Просто чертовски тяжело здесь. С сердечным приветом всем вам.

Рамз.»[340].

Вместе с этим письмом Зорге отправил и большой доклад с общей оценкой военно-политического положения Японии – это было все, что он был способен дать в тот момент. Москву полученный материал не устроил категорически. Глава Разведывательного управления Берзин разнес его в пух и прах: «Рамзай нам ничего нового не дает… Не для того он послан, чтобы давал нам подобные доклады. Он должен давать совершенно другое, а именно конкретный материал о подготовке Японии к войне, о состоянии вооруженных сил Японии, их вооружении и т. д.». Прекрасно понимая, что у разведчика «еще нет источников, могущих дать документальный материал из частей и штабов», Берзин тем не менее требовал от него не менее фантастического результата:

«а) Конкретное освещение /с цифрами/ работы военных заводов;

б) обеспечение сырьем и топливом;

в) состояние жел[езных] дорог и морского транспорта;

г) постройка складов, баз, оборудование портов отгрузки;

д) организация и состояние ПВО;

е) состояние японской деревни и аграрный вопрос».

Берзину, будто бы никогда и не слышавшему о режиме секретности в переведенной на военные рельсы Японии, о ее полицейском контроле, с Арбата все виделось намного проще, чем обстояло на самом деле: «Освещение этих вопросов не требует агентуры, дающей документы; нужна агентура, наблюдающая за определенными пунктами, следящая по маршрутам и собирающая данные в официальных статистических и т. п. учреждениях или выясняющая ряд вопросов расспросами. Такую агентуру он уже может иметь… и работу должен давать серьезную, а не заметки журналиста». Начальник советской военной разведки как будто забыл, что ее легальной резидентуре в Японии годами не удавалось ответить на эти вопросы, и требовал их решения от разведчика, прибывшего в страну шесть месяцев назад, работавшего не за посольской стеной, а в открытом городе, на себе ощущавшего, какой огромной неразрешимой проблемой может оказаться просто высокий рост нелегала.

Присылка в Москву копии доклада посла Дирксена ничего не изменила, и Зорге слабо защищался, говоря о так и неналаженной радиосвязи и о невозможности грамотно легализовать радиста: «…должен подчеркнуть, что это все гораздо труднее и идет гораздо медленнее, чем мы этого желали и думали… Особенно трудно здесь из ничего кое-что создать…»[341] «Кое-что» это еще и связь с Одзаки, находившаяся пока в стадии становления. Мияги же, полгода назад вернувшийся в Японию после долгой жизни в Калифорнии, сам нуждался в адаптации к родине и только начал искать полезные контакты. По сути, Зорге в тот момент оставался один, без связи и без помощников. Именно поэтому «Рамзай» настойчиво просил подкрепления и еще одного радиста. В конце душного лета 1934 года в Токио прибыл немецкий еврей Гюнтер Штайн («Густав») – талантливый журналист, эмигрировавший в Англию, а затем завербованный в Берлине и получивший задание помочь Зорге. В будущем Штайна не без оснований будут подозревать в работе еще и на американцев с англичанами, а пока он приехал в качестве корреспондента крупнейших британских газет и вполне успешно легализовался (его жена Маргарет была христианским миссионером и в этом качестве тоже собирала информацию). Штайна, как и Зорге, по праву считали специалистом по японским делам, а его книга «Сделано в Японии» была издана не только в Европе, но и в Советском Союзе – издатели, конечно, не знали, кем является ее автор на самом деле. Со временем Штайн стал ценным помощником Зорге, хотя тот и отрицал на следствии принадлежность «Густава» к резидентуре «Рамзая»: «Он симпатизировал нам, но никогда не был настоящим членом моей группы. Однако практически он активно сотрудничал с нами.