Ценность материалов обеспечивалась главным образом их происхождением – в 1936 году самым важным источником Зорге оставался полковник Отт, и триумф Зорге после «Ни-ни-року дзикэн» укрепил желание военного атташе поближе сойтись с информированным журналистом. Надо отметить, что не только самообразование и консультации с Одзаки и Мияги помогли нашему герою точно сориентироваться в хитросплетениях внутренней японской политики и взаимоотношений различных фракций военных. В мае 1935 года Одзаки пригласил к сотрудничеству Каваи Тэйкити, уже работавшего с группой «Рамзая» раньше. Каваи познакомился с Мияги и хотя не «дал» особенно много важной информации, но именно он месяц спустя сумел начертить схему взаимодействия различных группировок в Военном министерстве Японии. О том, насколько это оказалось ценным для Зорге, свидетельствует то, что в нарушение всех инструкций он не уничтожил ее, и документ был изъят полицией при обыске его дома в 1941 году, став важной уликой против всей группы[382]. Тем более неприятной оказалась для «Рамзая» новость о том, что «Ронин» арестован токко.
Это произошло 21 января – почти ровно за месяц до попытки путча. Причиной задержания стали подозрения в поддержке коммунистов и шпионаже на территории Китая, а потому Каваи был переправлен сначала в Шанхай, а затем в Чунцин, где началось следствие над ним, которое с полным правом можно назвать изумительно бестолковым. Каваи был арестован по доносу, но ни сам доносчик, ни следователи не смогли подтвердить фактами обвинение в содействии Коммунистической партии Китая, и в июне того же года Каваи освободили. Он «лег на дно» в Китае, прервал все связи со старыми знакомыми и вернулся в Японию лишь в 1940 году. Знать об освобождении Каваи Зорге не мог, по крайней мере в первое время, а значит, большую часть 1936 года он провел в беспокойных ожиданиях отголосков шанхайского дела «Ронина».
Верный своему принципу высоко ценить друзей и агентов, Зорге в начале весны отправил в Центр сообщение об аресте Каваи, в котором выразил уверенность в том, что японец его не выдаст (это вызвало самые серьезные сомнения у Урицкого и Артузова), и попросил «заботиться об этом верном, простом и сильном товарище». Заодно он сообщил о собственном, совершенно случайном, задержании полицией на четыре часа в дни путча, чем заставил изрядно понервничать Центр, и о многочисленных арестах японских левых, с которыми хотел бы поддерживать контакты в будущем, последовавших вслед за подавлением мятежа. Артузов на это едко заметил на полях расшифрованного сообщения: «Если бы не 26.II, то Р. со своей левой компанией уже давно провалился бы. На счастье, полиция сделала глупость и изолировала левых от Р. вместо того, чтобы наблюдением расшифровать все дело»[383].
Вообще, радиообмен между Центром и «Рамзаем» после инцидента 26 февраля вплоть до конца 1936 года был исключительно обильным на организационные указания. Нельзя не признать, что Зорге, привыкший в Китае к тому, что Москва постоянно сама себе противоречит, одной рукой запрещая, а другой поощряя контакты с местными коммунистами, нацелился на привлечение для работы с резидентурой японских левых. Однако на этот раз Центр был непреклонен и категорически запретил ему подобную самодеятельность вне зависимости от того, казались такие связи самому «Рамзаю» перспективными или нет. В то же время резидент должен был оценить изменение тона руководства из Москвы в общении с ним. Письма из Центра, содержащие массу инструкций, указаний и запретов, в целом были написаны очень корректно, а нередко даже выдержаны в духе теплых отеческих наставлений – особенно, если письмо было подписано «Директором», то есть Урицким, а не «Вице-директором» – Артузовым, который держался более сухого и деловитого тона (и «Рамзай» отвечал ему тем же). Если последний обращался к Зорге «Дорогой Рамзай», то Урицкий выдерживал совершенно елейный стиль. Настойчиво обозначая при этом позицию руководства, писал:
«Дорогой мой друг Рамзай…
Как ни велика задача нашей фирмы, как ни обязаны мы отдавать себя безраздельно нашему великому делу, все же я умею Вас понять в Вашем одиночестве и оторванности и с глубокой благодарностью от всей нашей фирмы и корпорации отношусь к Вашему подвигу, имеющему решающее значение для нашей фирмы. Поэтому я считаю себя обязанным еще раз сообщить, что и эта последняя Ваша почта была для нас чрезвычайно ценной и прибыльной для фирмы…
Я еще раз хочу подчеркнуть Вам, мой славный друг, что занимаемая Вами позиция есть Ваш большой успех и большего ничего не нужно. Я еще раз подтверждаю, что Вы не должны расширять свою клиентуру…»[384]
