Зорге полностью

По неизвестной причине это письмо так и не было отправлено Зорге. Вместо него послали короткую шифровку с ободрением, благодарностью, сообщением о выплате единовременной премии и переформулированной задачей: теперь «Рамзая» обязали самого подыскать себе замену в германском посольстве или… сделать своим преемником Клаузена[482]. Мало того что Зорге все это время просил заменить не только себя, но и радиста. Теперь, по мнению Москвы, каким-то чудесным образом Клаузен должен был превратиться в специалиста по Дальнему Востоку, друга и советника посла Отта, человека, которому особенно покровительствует жена генерала, и т. д. Зорге мог только вздохнуть, согласиться и поставить отметку на календаре: возвращение на родину – конец 1940 года. Вместо Клаузена в качестве замены он предложил другого разведчика – «Коммерсанта» Гельмута Войдта, но и это привело бы к тому, что годами строившаяся резидентура «Рамзая», основанная не только на преданности общему делу, но и на личных дружеских отношениях резидента с агентами, просто рассыпалась бы в прах. «Ветром богов», который отвлек внимание Центра от проблем с добыванием военно-технической информации, стали неприятности с курьерской связью.

Осуществляемая обычно с помощью Анны Клаузен или других членов группы через Шанхай или Гонконг связь с августа 1939 года стала невозможна. В условиях активизировавшихся военных действий всякое путешествие в Китай без надежного прикрытия выглядело подозрительно. Курьерская служба, основная опасность которой падала на Анну Клаузен, и до этого была тяжелой, смертельно опасной и отвратительной работой. Попробуйте представить себе, как это было, по воспоминаниям жены радиста об одной из поездок в Шанхай в 1938 году: «На этот раз почты было больше. Одну часть фильмов я привязала на живот (зашив предварительно в тонкую тряпку. – А. К.), а другую между ног (последнее было мало удобно). Ехала я на японском пароходе. Перед Шанхаем пассажиров попросили собраться в салон 1 класса, и контроль приступил к обыску. Когда пропустили всех мужчин, пришли четыре японки и стали ощупывать женщин. Четырех женщин, в том числе и меня, обыскивать не решались. Нас задержали до тех пор, пока не осмотрели всех. Я старалась быть спокойной, но ноги в коленках дрожали, лицо горело так, как будто горели мои волосы. Я старалась сообразить, как же найти выход из этого положения. Я видела неминуемую гибель всей организации, всех людей, поэтому испытывала невыразимый, немыслимый ужас в предвидении катастрофы. Я старалась думать, но думать и придумать что-нибудь не могла. Один был выход – не даться живой в руки. Я приготовилась прыгнуть в море, и это можно было сделать. Мы стояли у двери на палубу. Японец, стоявший против нас, попросил не расходиться, но я все-таки немного отделилась от остальных, приготовляясь прыгнуть за борт. Я видела, как японки ощупывают у оставшихся женщин бока и живот, и твердо намерилась не допустить их до себя. И вот выпустили последнюю пассажирку. Контроль двинулся внутрь зала…

Японец, который нас караулил, указал контролю, что тут еще есть непроверенные, но контроль кивнул головой в знак того, чтобы меня отпустили. Японец поклонился и ушел. Я не знала, верить мне в чудо или нет. Я задыхалась от радости. Через минуту брызнул пот. Платье мое промокло и прилипло к телу. То и дело утираюсь платком, т. к. с лица буквально течет»[483].