Теперь, из-за постоянного урезания сметы резидентуры и начавшейся инфляции, у «Рамзая» попросту не хватало денег и на эти экстремальные поездки. Поэтому и было принято решение об организации контакта сотрудников нелегальной резидентуры (в первый раз ими стали Макс и Анна Клаузен) и офицера резидентуры легальной (Сергея Будкевича) прямо в Токио. Это тоже был вариант камикадзе – в том самом, привычном нам смысле: Клаузены могли стать смертниками в случае задержания японской контрразведкой, и выпрыгнуть в море посреди японской столицы не было никакой возможности. И все же встреча, для которой Будкевич отправил два билета в театр «Такарадзука» на сеанс в 19.00 29 ноября, состоялась и прошла успешно. Вдохновленный успехом Центр тут же назначил вторую встречу. Поверить в то, что профессиональные разведчики действовали хуже дилетантов, совершенно невозможно, но так было. А уже 2 декабря, то есть всего через три (!) дня после первого контакта с представителем легальной резидентуры, Клаузен снова встретился с сотрудником военной разведки, работавшим в Токио под легальным прикрытием. Причем все было организовано точно так же: билеты высланы обычной почтой на домашний адрес Клаузена. То, что почта могла просматриваться, что за каждым сотрудником советской дипломатической миссии следовало наружное наблюдение японской полиции, не остановило наших военных. Дальше – больше: несмотря на то что с каждым днем обстановка в Японии становилась все хуже, тяжелее, опаснее, встречи продолжались. Всего за 1939–1941 годы сотрудники резидентуры «Рамзая» и дважды – он сам, лично, не менее десяти (по некоторым данным, четырнадцати) раз встречались с офицерами советской разведки в театрах, ресторанах и дома у Клаузена. Апофеозом нарушения конспирации стали случаи, когда связной из посольства приезжал на встречу прямо в автомобиле советского военного атташе. Как говорится, комментарии излишни.
Впрочем, в Москве в то время Зорге тоже не чувствовал бы себя в безопасности. В декабре 1939 года помощник начальника японского отделения Попов составил очередную справку на резидентуру «Рамзая». В ней не было ничего нового: «…Если ЗОРГЕ двойник, то и вся его группа – двойники, но, во всяком случае, работают не на Японию, а скорее, на Германию»[484]. В этой формулировке, возможно, и содержится ответ на вопрос, почему к «Рамзаю» и его людям относились с таким безразличием, не вникали в особенности их работы, давали идиотские задания, заранее помещая разведчиков в условия, в которых они не могут выполнить приказ и будут признаны виновными в этом, не налаживали надежную, законспирированную и своевременную связь с группой, предпочитая валить все собственные ошибки и просчеты на нашего героя…
Уже три года Зорге и его люди были под подозрением, и с каждым днем все они всё больше и больше становились камикадзе – смертниками.
Очередное противоречие в оценке ценности и правдивости информации, поступавшей от резидентуры «Рамзая», наглядно проявилось в начале января 1940 года. На основе трех радиограмм Зорге было составлено спецсообщение в Коминтерн о том, что в ближайшее время в Токио произойдет отставка действующего кабинета премьера Абэ, что Япония ведет активные переговоры о мире с Чан Кайши и чего-либо нового в отношениях этой страны с США, Германией и СССР в обозримом будущем ожидать не приходится. Начиналось сообщение с фразы: «По агентурным данным, заслуживающим доверия…»[485] Очевидно, что важность источника и, соответственно, решения о том, как относиться к нему, не только не падала, но и возрастала пропорционально тому, как ухудшалась политическая обстановка вокруг Советского Союза.
В ноябре 1939 года началась бесславная советско-финляндская война. Она закончилась 12 марта 1940-го, а 3 февраля Зорге предупреждал свое руководство о том, что посол Отт обеспокоен политическими последствиями этой войны для СССР, которые могут проявиться на его дальневосточных рубежах: «Во-первых, японцы убеждены, что Советский Союз в этой войне потерпел большое поражение, несмотря на огромные силы, брошенные на запад. Таким образом, снова появляются старые идеи об агрессии в Сибири.
Во-вторых, Генштаб вряд ли мог перенести поражение у Номонхана. Кроме того, после убеждения, что финны, по крайней мере, оказывают успешное сопротивление Красной Армии, Номонханское поражение делается еще более непереносимым, к тому же все газеты сочиняют большие истории о победах финнов…
Я настойчиво предвижу необходимость подготовки дальневосточных границ ко всяким возможным осложнениям»[486].
