— Скучает тоже. Франция отсюда казалась ей совсем не такой, как на поверку. Всё оказалось проще. Она совсем не такая, как бы салонная, как отсюда ей виделось. Французы общительны, многословны. Словом, привыкает Анна к действительности, постигает её. Димка вполне сносно задаёт вопросы «где папа?» по-русски. Но во флигеле, во дворе большого дома, живёт прислуга с детьми, и Димка большую часть дня проводит с ними. Анна лишена сословного чванства, да и Александра в этом не обвинишь. Вот Димка и пользуется свободой. Одна беда, пишет Анна: говорит на суржике, или как его там, словом, как абориген где-нибудь во французской колонии, слов из разных алфавитов — поровну. Иногда такое скажет, что «мы с Александром, — пишет, — укатываемся со смеху».
Евгений Иванович тронул задремавшего Корфа за плечо. В печной трубе на разные голоса пел ветер. В стёкла окна косой струёй забарабанил начинающийся ливень.
— Просыпайся, ваша милость, — засмеялся Зорич, — а то проспишь царствие небесное. Перебирайся на диван, я там тебе постелил. Покойной ночи!
«Самая пора! — распахнув калитку, подумал сыщик: его приятель посреди двора готовил дрова на зиму. На земле врассыпную валялись уже с десяток отпиленных чурбаков, а он, удивился Семён Иванович, тянул и тянул на себя ручку пилы, похоже, не уставая даже. Стоявший по другую сторону козел высокий парень, увидев сыщика, бросив пилить, сказал что-то Якову Силычу. Через минуту уже закадычные друзья сидели на лавках вокруг вкопанного в землю стола, в куще кустов черёмухи. Вдвоём, а приглашённый в компанию парень, оказавшийся дальним родственником хозяина, привел друзей в замешательство, сказав, что он не пьющий и пить не будет, однако уступил просьбе Якова Силыча, пригубив за его здоровье, вернулся к работе — чурбаки на поленья колоть.
Опорожнив половину бутылки «казёнки», друзья стали вспоминать, сравнивая качества её и домашних собственного розлива, и сошлись на мнении, что своя лучше. На том беседа приувяла было до вопроса Семёна Ивановича: «Силыч, а што это за помощник у тебя? — и тут на его друга напала такая грусть, что сыщик забеспокоился, не обидел ли Якова Силыча, сказав что-то лишнее. Задав вопрос для выяснения, сыщик был удивлён трезвой логикой приятеля:
— Как ты мог подумать?! Ну конешно же, нет!
И Силыч продолжил:
— Ты помнишь, Семён Иванович, убийство этого злыдня Зотова? А до того помнишь слух, что кто-то будто бы надавал ему по мордасам?
Неподготовленный к настолько резкому изменению застольной темы Семён Иванович не успел даже головой кивнуть, как Силыч, скособочившись, через стол притянув к себе за воротник лицо опешившего сыщика, с астматическими паузами проговорил на ухо ошарашенному приятелю:
— Ведь это он, Серафим, надавал по мордасам Зотову!
— Да ну! — промямлил Семён Иванович, успев даже протрезветь.
А Яков Силыч, обретший твёрдость «второго дыхания», не дрогнувшей рукой вылил остатки «казёнки» в стаканы.
— Вот так-то, дружище! — и опрокинув стакан разом, похрумкав огурцом, сдвинул брови, глянул строго на приятеля, набрав полную грудь воздуха, кликнул на авось в пространство: — Серафим, сынок!
Через минуту парень сидел за столом. Ждали — чуть дальше от них, к сараям, дымил самовар. Ожидание не томило. Беседа текла о том о сём. Неторопливая. Пока Силыч, уже набравшийся по причине истёкшего времени трезвости, возьми да и не скажи, воспользовавшись доверительным отношением друг к другу, севших за один стол, такое, отчего Семён Иванович, потерявшись, не сразу нашёл себя:
— Серафим, сынок, знаю я, как оно больно — вспоминать такое, но Семён Иванович — мой друг и, я тебе уже рассказывал о нём, работает в очень серьёзном ведомстве, мы говорили раз с ним о том случае, когда убили людей и забрали много золота…
Не вникнув ещё в суть, Семён Иванович в подтверждение качнул головой, но когда Силыч продолжил:
— Хоть это уже не вчера было, но, может, што-то важное сказал Зотов о золоте?
— Да ладно! — подскочил на скамье сыщик. — А как это?
Не получив ответа, обалдевший Семён Иванович, не мигая, смотрел, ничего не понимая, переводя глаза с одного на другого, и молчал. Молчали все. Наконец Серафим проговорил севшим голосом:
— Если надо…
Кашлянув, продолжил неторопливо, подбирая слова. Тяжело, видно было, это ему давалось.
— Когда я узнал, что Зотов совершил с Алёнкой, я не сразу решил убить его…
— Боже мой! — ахнул Семён Иванович. — Так он её жених!
— Приехала она в деревню тайком как бы. Когда узнали, стали гадать, что и как. На службу поступить в богатый дом на хорошее содержание непросто. А тут — взяла да сама ушла. Я сразу почувствовал, что что-то не так. Перестала она выходить ко мне, да и от людей как бы пряталась, от подруг даже. Красивая она, моя Алёнка, а тут истаяла вся, одни глаза остались, большие, синие…
Силыч всхлипнул. Серафим, положив сжатые кулаки на стол, закрыв глаза, продолжил. Слушая со щемящим сердцем, Семён Иванович вспомнил вдруг и свою потерянную любовь, с горечью подумал: «А ему, бедолаге, хлебнуть ещё больше досталось».
