— А потом дошла до деревни весть о том, что с ней в богатом доме сделали… Алёнка живёт у тётки, та добрая, с пониманием отнеслась, укорять не стала, да ведь не все такие. Деревня большая, люди разные. Когда я узнал, что с Алёнкой сделали, я ни есть, ни спать не мог, похудел весь. Долго мучился, пока не решил: не убью негодяя — не смогу жить.
Семён Иванович, слушавший, затаив дыхание, подумал почему-то, что дело-то, как видно, ещё б не кончилось, если бы Зотов жив был.
— Так вот, — передохнув, продолжил Серафим, — взял я нож, с которым ещё дед на охоту ходил, и — в город. Усадьбу я знал — несколько раз я к Алёнке приезжал. Знал, что лучше Зотова можно застать одного на большой веранде, где он по вечерам вино пил и музыку слушал. Когда стемнело, я вдоль стены пошёл к веранде, она у лестницы, а до неё — стена в две сажени. Слышу, наверху разговор какой-то. Двое на каком-то языке, чужие, и Зотов. Один чужеземец, а другой как бы по-русски повторяет. И говорит он, слов не шибко слышно, но разобрать можно. Господин Свистун говорит, что золото сразу будет увезти нельзя, риск большой, его бы где-то спрятать. Слышу, в ответ Зотов засмеялся, громко так, и говорит: «Скажи господину Свистуну: нет дураков. Сами знаем, мы его в отвалах так спрячем — ни одна собака не найдёт. Хоть сто лет ищи». — «Сто лет нельзя, — слышу, говорит переводчик, — время не терпит». А Зотов говорит: «Будем ждать, пока гарнизонных с патрулирования не уберут». Я жду. Думаю: когда же вы уберётесь? Наконец, поговорив ещё о чём-то, пошли вниз по лестнице. Я подождал немного и пошёл к лестнице. Дышу так, что кажется, задохнусь сейчас. Ноги дрожат, подкашиваются.
Семён Иванович с сожалением посмотрел в лицо Серафима. «Да уж, — подумалось, — нелегко это тебе далось, если теперь так переживаешь».
— Добрался я до лестницы, ухватился одной рукой за поручень, другой достал нож из-за ремня и как-то внутренне успокоился и стал подниматься по ступенькам. Перешагнул последнюю и вижу — Зотов сидит за столом, в руке — рюмка. Увидел меня, встал. Высокий, крупный, как медведь. Я кинулся к нему с криком. Он смелый человек был — увидел меня, но не побежал, не позвал никого на помощь. Я не помню, что кричал тогда, а когда я ткнул его ножом в живот, он повернулся в сторону и схватил руку с ножом, точно тисками. Я ножом лишь его бок зацепил, сразу я это не понял. А он повернулся ко мне спиной и другой рукой, локтем, так саданул мне по скуле, что всё закружилось вокруг меня, лязгнули зубы, и если бы он не держал меня за руку, я бы не устоял на ногах. Чтобы не упасть, я обхватил его сзади. И тут из-за дверей в зал выскочил кто-то, оторвал меня от Зотова и сдавил так, что у меня дыхание перехватило. Голова сильно болела, но я пришёл в себя и вижу: Зотов сидит на стуле напротив меня, рукой держится за бок, а вокруг, по рубашке, расползлось кровавое пятно. Он смотрит на меня молча, а я стою, весь пустой какой-то, голова гудит, ноги ватные. «Говори, кто ты? Кто тебя подослал?» — спрашивает Зотов. И тут из-за моей спины тот, что меня держал, говорит ему: «Так это же Фёдор Павлович, Алёнкин…» — «Ах вот оно што», — не сразу сказал Зотов и замолчал. Потом говорит такое, чего я никак не ожидал: «Ты прости меня, сынок. Пьян я был. Бес попутал. Свою вину я замещу сторицей». Опять замолчал. Потом спрашивает: «Откуда он, Семён?» — «Да он из Вишенок», — отвечает Семён. Я его уже признал: он служил, со слов Алёнки, Зотову по делам разным. «Возьми, — говорит Зотов, — машину и отвези его домой». Ехали молча. Перед селом Семён повернулся ко мне и сказал: «Эх, Серафим, если б я не служил ему… Да што говорить… Счастливо дело кончилось. Повезло тебе, парень. Он слов на ветер не бросает. А Алёнка? Женись на ней, Серафим, не бросай, погубишь её. Она такая славная…» Подъехали к дому, где никто не спал: потеряв меня, тревожились. Увидев машину, дружно ответили на приветствие Семёна. Я молча прошёл в дом, закрыл за собой дверь и рухнул на постель…
Долго все молчали, пили чай с бубликами. Видели друзья: нелегко далось Серафиму откровение, но каждый думал про себя: «Всё-таки дальше-то что?» Стыдно, но интерес покоя не даёт. Не выдержал Яков Силыч:
— Серафимушка, а дальше-то што?
