Шалыгин глянул умоляюще в глаза Исидора Игнатьевича, тот посмотрел в сторону пожавшего плечами Зорича и махнул рукой разрешающе. Когда шаги мадам Рутберг и Семёна Ивановича затихли в коридоре, Корф и есаул, не сговариваясь, подошли к окну и молча смотрели, как Виолетта Яновна, опираясь на руку Семёна Ивановича, осторожно преодолела ступеньки лестницы. Подойдя к большому автомобилю, Семён Иванович очень ловко отворил дверцу, помог забраться внутрь мадам Рутберг и застыл в неведении, но тут же под блестевшей чёрным лаком крышей автомобиля показалась рука Виолетты Яновны и потянула к себе Семёна Ивановича. Беззвучно закрылась дверца, машина постояла без движения и покатила неторопливо по булыжникам улицы. Провожая её глазами, Корф проговорил задумчиво:
— А ведь какой сыщик был!
На что ответил после паузы Евгений Иванович:
— А я бы, дорогой мой друг, не спешил с выводами.
— Ты думаешь? — повернулся к нему Корф.
Есаул, не отвечая, пожал плечами. Вернулись к столу, думая каждый о своём. Исидор Игнатьевич ритмично застучал ногтями по столешнице, выстукивая слышную ему одному мелодию. Зорич прервал молчание, спросив:
— Исидор Игнатьевич, а что за облава должна состояться?
Корф, не отвечая, достучал, должно быть, куплет до конца.
— Астафьева надо брать!
— Астафьева? — удивился Евгений Иванович. — А я читал в прессе, что он ушёл на ту сторону.
Корф усмехнулся:
— Ему туда и обратно — всё равно что нам с тобой через улицу.
— А зачем Семён Иванович?
— Он единственный, кто знает Астафьева в лицо, не считая ещё одного, но тот, к сожалению, боится идти на задержание.
— Да уж, — согласился есаул. — Астафьев — это серьёзно, он такой, — вспомнив встречу с ним, о которой, слава богу, Корф в неведении.
На улицу вышли последними. Закрывая за ними дверь, дежурный посочувствовал:
— Легко одеты, господа.
Сильно похолодало. Ветер порывами срывал пожелтевшую листву, подметал улицы. Есаул натянул фуражку плотнее, Корф поднял воротник, сунул руки в поисках тепла в карманы. Добрались в тусклом свете редких фонарей до дома Зорича. У ворот Евгений Иванович придержал Корфа за руку:
— Исидор Игнатьевич, я могу дать что-нибудь тёплое, но всё равно, пока доберёшься до дома, задубеешь. Лучше оставайся у меня на ночь, скрасим вечерок, побеседуем.
— Оно, конечно, ежели, хотя, однако, всё-таки… съёрничал Корф, стуча зубами. — Ну а скажем, выпить-то у тебя найдётся али просто так?
— Обижаешь, ваша светлость!
— Ну тогда считай, что уговорил!
Евгений Иванович, засучив рукава, достал из печи, отодвинув заслонку, коротким ухватом закопчённый чугунок.
— А запах-то, господи! — умилился Корф.
Прихлёбывая деревянными ложками наваристые щи из глубоких тарелок, кивали головами одобрительно.
— Да, знала Светка, кого предложить тебе в стряпухи. Везучий ты, есаул. Скоро, значит, чревом обзаведёшься, как какой-нибудь батюшка из богатого прихода! А что в этом чугунке?
— А в этом, дорогой мой, плов. Пальчики оближешь!
— Да неужто она и с пловом на «ты»?! Ну мастерица!
— А тут не совсем так. Я ведь немало плова съел в походе в Персию, так что основная идея моя. Но Матрёна Петровна и это освоила. Хваткая она.
Выпив по кружке топлёного, с коричневой корочкой молока, распустив пояса, уселись в кресла. Разглядев на ломберном столике прислонённую к вазе с последними увядающими розами фотографию, Корф, надев очки, не сразу узнал Анну, поменявшую причёску. Она сидела в кресле, одетая в слишком короткое, как решил Исидор Игнатьевич, какое-то фривольное платьице. «Вот она, Европа, — мелькнуло в голове, — чтоб её… Димка в бескозырке, но какой-то не нашей, вроде и в матроске, с галстучком и в белых коротких штанишках, пытался усадить на колени матери ростом с самого себя, очень плохо сшитую из ткани, какой-то непонятной рыжей породы обезьяну, да так и получился на снимке с повёрнутой головой. А Александр-то — ухмыльнулся Корф — вернулся к истокам барским. Сам будучи из мещан, Исидор Игнатьевич где-то в глубине души переживал, не слишком глубоко вникая в идею равенства, какую-то ущербность своего социального статуса. А этот на месте, будто всегда был там со своими пращурами в тулупах, пахнущих овчиной, кислой капустой, прелыми лаптями, и вдруг — на тебе — белая панама, рубашка апаш, белый сюртук и уж наверняка, уверил себя Исидор Игнатьевич, в нелюбимом им грязно-синего цвета жилете, со свисающей к ширинке вульгарной толщины золотой, само собой, цепью с громоздкими брелоками.
Корф повертел фотокарточку туда-сюда, заглянул с изнанки и, не найдя ничего там интересного, поставил на место. Сняв очки, Исидор Игнатьевич, приведя рой мыслей в привычную покладистую шеренгу, прервав молчание, проговорил:
— Скучаешь?
Евгений Иванович ответил не сразу:
— Сначала — очень. Сейчас как-то свыкся, что ли. Привычка.
— А что пишет Аннушка?
