У гостиницы прощались долго. Евгений Иванович терпеливо прохаживался взад-вперёд, а Иван положил обе руки на плечи ражего, стараясь, чтобы не бередить сердце, не смотреть на запухшее, сплошь в синяках и кровоподтёках лицо, внушал доходчиво терпеливому, дрожавшему мелкой дрожью собеседнику:
— Вот ведь оно как, пострадал ты, это да, а за што? За дело? А какое ж это дело, срамота сплошная! Вот меня с детства учили: не бери чужое, грех это. А ты? И меня ведь в грех ввёл, оно надо мне — кулаками махать? — оправдывался, жалея и себя тоже, Иван.
«Господи, — думал про себя Евгений Иванович, прислушиваясь, — как дети!»
— Вот возьмём казаков… — продолжил Иван, но, услышав покашливание есаула, запнулся. — Это я к примеру. Вот они за бога, царя, отечество кровь проливают. А ты? Ну? Што молчишь? Вот што я тебе скажу на прощание. Ты уж меня прости, рука у меня тяжёлая. Вот и дядя Фрол мне всегда говорит: «Вань, не балуй!» Ну, я, понятное дело, держусь, но иногда… Сам вот видишь.
— Да уж, — закивал, соглашаясь, ражий, — рука у тебя — дай бог каждому!
Довольные, они обнялись и расстались друзьями.
Между ног казаков суетливо прошмыгнула кошка, растаяв неясной тенью в окружающем полумраке.
— Тьфу, чертяка! — ругнулся едва не наступивший на неё Иван Заглобин.
Шагнув за порог, огляделись. Лишь один дальний левый угол скорее небольшого зала, чем большой комнаты, был освещён тускло светом поставленной на стол лампы. Рядом в кресле сидела закутанная в платок женщина.
— Проходите, господа, прошу вас! — низким голосом проговорила она.
— Простите, сударыня, за столь позднее посещение. Нельзя ли снять у вас на несколько дней комнату?
— Ну почему же нельзя, можно.
Она сняла очки и положила на стол с колен большую книгу. «Брокгауз» — удивился Евгений Иванович. Он видел такую на «запрещённой» полке в доме дяди. «Рано тебе голову такими мудрёностями забивать. Подрасти надо!» — говорил он тогда. Евгений Иванович почувствовал невольное расположение к этой, должно быть, по меньшей мере начитанной, образованной женщине. Смущаясь неудобством собственной просьбы, проговорил, запинаясь:
— Прошу извинить меня ещё раз, но… обстоятельства. — Евгений Иванович горестно развёл руки в стороны. — Понимаете ли, сударыня, мы голодны, а на пустой желудок, пардон, знаете ли, дурные сны снятся.
Женщина очень искренне и весело, откинув голову назад, рассмеялась, и Зоричу она показалась не такой строгой, какой была в очках, и враз помолодевшей даже.
— Не беспокойтесь, господа, у меня в гостинице ещё никто не умер с голоду. Пойдёмте со мной, я покажу вашу комнату. И пока вы приведёте себя в порядок, я соберу на стол.
Комната один в один как та, на прииске. Даже обои, показалось, с теми же цветочками. Только вместо одной две кровати, тот же шкаф и рукомойник в углу. Казалось, выгляни в окно, а там такие же кусты и кой-какой газончик с пощипанной курами зеленью. Отужинали холодным цыплёнком, свежей брынзой, зеленью, пшеничным хлебом из домашней печи.
— С корочкой! — восторгался Иван.
Запили всё густым тёмно-красным вином. И всё в компании с милейшей Софьей Андреевной. С благодарностью к хозяйке недолго вспоминал нюансы чудного вечера растроганный Евгений Иванович, пока его, уткнувшегося носом в подушку, не сморил сон.
К полуночи загремел гром. Всю ночь бесновался ветер, стучал струями воды в окно, а к утру всё стихло.
