— Разговоры в улусе о переселенцах… Но и, само собой, волнуются люди. Были лично вами обещаны кое-кому квартиры. В тех, новых домах. Как с этим? Есть ведь очень нуждающиеся. А потом, молодые семьи — это надежда колхоза… Свои, коренные люди. Не уедут, как тот же Митрохин.
При упоминании имени сбежавшего скотника лицо председателя скривилось, как при зубной боли. Вытащил из папки листок, отдал его секретарю парткома:
— Прочитай. Он еще и прощальное письмо накатал!
Коряво бежали по бумаге карандашные строки:
«Мэтэп Урбанович, потянуло меня в другие края, жить по-другому не получается, а потому не поминайте лихом. Стадо в порядке, голов в нем столько, сколько по ведомости. А теперь прощайте. Одним словом, спасибо. Я халютинскому колхозу ничего не должен. За десять лет полностью расплатился. Прошу нужные справки выслать туда, откуда их затребуют. Остается у вас моя дочь.
Эрбэд Хунданович, пробежав текст глазами, одну фразу прочитал вслух: «Я халютинскому колхозу не должен…» И сказал:
— Вот и ответ на все! Не должен колхозу, а боли, тревоги, ответственности за колхоз у него, видно, и не было.
— Н-да, — Мэтэп Урбанович рассеянно постучал кончиками пальцев по крышке папки. Снова спрятал в нее письмо Митрохина и вздохнул. В словах его был призыв к согласию: — Но пока без пришлых людей нам не обойтись.
Эрбэд Хунданович ответил неуступчиво:
— Я уже не раз высказывал свою точку зрения… Вот и выпускники остались. И парни из армии возвращаются. Видимо, следует, коли уже давали согласие на это, принять какое-то количество приезжих, но в разумных рамках. Три-четыре семьи. Так, чтобы остались квартиры для своих, кто ждет, надеется…
— Хорошо, хорошо, — с прежними примирительными нотками в голосе сказал председатель. — Сориентируемся, как поступить… Плохо не сделаем. Верь мне на слово. И можешь, дорогой Эрбэд, спокойно ехать учиться в свою партшколу: твои, как говорится, заветы не забудем! Я серьезно.
Эрбэд Хунданович прошелся по кабинету, помолчал — и в словах его прозвучала неуверенность:
— Только начинаем… А я уеду! И не заслужил, и разве можно вот так все бросить? Попрошу, чтобы оставили в колхозе…
— Ты что это?! — Мэтэп Урбанович вскочил с кресла. — Тебе такое доверие… Партия доверяет! А ты, понимаете ль, в кусты! Отбрось сомнения… Не делай хуже для себя… и для дела, черт возьми. Я что — вечный на этой должности? То-то же! Даже не заикайся… не вздумай дать самоотвода в райкоме. Не мальчишка же ты! Как старший товарищ советую, как отец…
Лицо Мэтэпа Урбановича было красным от внезапного смятения и плохо скрытого испуга.
Что Баша Манхаев застрелил свиноматку кузнеца Ермоона — тут же, спустя час-другой, всем в Халюте, конечно, стало известно. Но сам Баша сразу же, как только кузнец потащил чушку к себе во двор, сел в «Жигули» и укатил в город, остался там ночевать у брата. «Теперь-то, — думал он, — Шарлуу все сделает, чтобы ее дочь близко к моему сыну не подходила. Ермоон — твердолобый, а Шарлуу не успокоится, эта свинья отныне навсегда нас разделила, поперек дороги легла…» Пил с братом водку, заливая ею гнетущее чувство тревоги, боязни, и успокаивал себя как мог. Шумная, дескать, история, зато с нужными мне последствиями. Раз и навсегда!
А когда на следующий день, уже к вечеру, Баша вернулся в Халюту, его на дороге перехватила посыльная из правления: сказала, чтоб немедленно был у председателя, тот ждет…
«Прогулял я, будет стружку снимать, — занервничал Баша, чувствуя, что вмиг вспотели у него ладони, баранка руля стала липкой. — Да не впервой, выпутаюсь! Скажу, что брат чуть не умер… отравился, к примеру… Ездил я спасать!»
В дверь председательского кабинета он не вошел — протиснулся: робко и с угодливой улыбкой на лице.
— Вызывали, Мэтэп Урбанович?
— Вызывал?! — рявкнул тот. — И вчера, и сегодня тебя, негодяя, искали, а ты, сукин сын, прятался…
— Брат у меня, Мэтэп Урбанович. Я как услышал — туда-сюда… как же быть, думаю…
— Помолчи! Не замазывай побасенками! — Председатель кулаком по столу стукнул. — Чего в дверях застыл? Подходи ближе, покажи свои бесстыжие гляделки! Обзавелся богатством за колхозный счет, отгородился от всего глухой стеной — и князем себя возомнил? Так, да? Законы для тебя не писаны? Что хочу — то ворочу… да?
— Мэтэп Урбанович!
— У тебя самого сколько на дворе свиней! Целая свиноферма! Ворованными из колхоза отходами кормишь их… Не знаю, думаешь!
«Из-за чушки Ермоона, — понял Баша, — не из-за того, что прогулял…» И попытался оправдаться:
— А огород? Поглядели б, чего она, чушка, наделала на огороде. Весь перепахала. Останусь без картошки…
