— Да. Внук, дескать, из города на каникулы приедет — вместе с ним…
— А эта… дочь Митрохина?
— Маргу, — подсказал Эрбэд Хунданович. — Оформлена на должность библиотекаря. Вместе с Дулан теперь она. Обе одинаково боевые, толковые. И к свадьбе дело идет у Маргу. С сыном Халзана, Дугаром. Не будет пустовать тагархайский дом!
— Библиотекарем, — усмехнулся Мэтэп Урбанович, — в доярки бы, а? И пусть живут в том доме за милую душу…
— Знающий библиотекарь нужен селу не меньше доярки, Мэтэп Урбанович.
— Селу, а не колхозу!
— А как разделить их, село и колхоз? Кстати, из райпотребсоюза звонили: поступило пианино для детсада…
— Вот, видишь! Теперь ты не думаешь обо мне, как об отсталом… как о консерваторе? — председатель показал в улыбке золотые коронки зубов. — Сказал — и сделано.
В этот момент приоткрылась дверь, стеснительно замерла на пороге тетушка Шабшар. Мэтэп Урбанович встал из-за стола и пошел ей навстречу, приветливо проводил до стула. И лишь давно знавший председателя человек мог бы заметить, что при ласковой, радушной улыбке глаза Мэтэпа Урбановича сделались тяжелыми: не очень-то, значит, был он доволен появлением в кабинете старой доярки.
— Как делишки, Шабшар, как здоровье?
— Спасибо, — ответила тетушка Шабшар. — Какое теперь здоровье… видимость одна.
— А молодым не уступаешь. Благодарность тебе от правления за это. Вот и секретарь парткома меня поддерживает — благодарит за отличный труд… Верно, Эрбэд Хунданович?
— Еще раз спасибо вам. Пока силы есть — стараться будем. — Тетушка Шабшар запнулась на миг — и выпалила безо всякого перехода: — Но с квартирой как? Я опять на счет квартиры, Мэтэп Урбанович.
— О-хо-хо, — председатель качал головой.
— Дом наш разваливается, а еще невестку приняли: мой Болот, знаете ведь, женился, — говорила меж тем тетушка Шабшар. — Она, не вам рассказывать, тоже доярка, сын на тракторе, я тридцать лет возле коров…
— Да-да-да, — кивал председатель, — все так, Шабшар можешь не объяснять. Семья ваша — всем другим пример. Но… — Мэтэп Урбанович, покосившись на Эрбэда Хундановича, прижал руку к сердцу, — пойми меня, Шабшар… Хоть убей — не могу сейчас. Для переселенцев жилье. Пофамильно распределено… Как-нибудь обойдетесь, перетерпи те. А потом уж…
— Вы же обещали!
— Я и не отказываюсь, Шабшар.
— А не даете!
— Не могу.
— А мне, что ж, вот этими руками… — И тетушка Шабшар протянула к председателю свои загрубевшие, с распухшими суставами пальцы, — этими корявыми руками дом строить? Муженек-то мой себе вечный дом построил, в земле он… от военных ран помер. А я не заслужила внимания?
Она раскрыла хозяйственную сумку, что держала все время на коленях, вытащила оттуда ворох почетных грамот — и положила их на председательский стол:
— Тогда забирайте и это. На бумаге красивые слова, а в жизни?..
И, горько взглянув на председателя и секретаря парткома, быстро вышла из кабинета…
У Мэтэпа Урбановича глаза изумленно застыли, он не сразу пришел в себя и, с какой-то опаской посмотрев на брошенные тетушкой Шабшар наградные листы, расцвеченные красными и «под золото» буквами — неуверенно сказал Эрбэду Хундановичу:
— Ну люди!.. У нее старые руки, а у сына с невесткой?.. Вот что, скажи на милость, делать с ней?!
— Скажу… в последний раз, — Эрбэд Хунданович смотрел мимо, в окно; голос у него подрагивал: — Мне, как секретарю парткома, стыдно за все это… Шабшар права. Обещали — надо выполнять. И другое… Эта история некрасива уже тем, что вы вольно-невольно дали повод для ненужных пересудов, конфликтов, кривотолков. Люди еще не приехали к нам, а какое к ним может быть отношение у местных? У той же Шабшар, сына ее, невестки… прочих? Занимают, мол, те дома, которые были обещаны нашим передовикам, молодым семьям. Или нельзя было разумно, мудро разрешить этот вопрос? Или…
Приоткрыв дверь, заглянул в кабинет Баша Манхаев:
— Чего тебе? — сердито крикнул Мэтэп Урбанович.
— Я… это самое…
— Короче!
— Я, Мэтэп Урбанович, с заявлением…
— Каким еще заявлением? Входи!
Баша помялся, переступая с ноги на ногу; в глазах его была незнакомая председателю и Эрбэду Хундановичу тоска. Выдавил он из себя:
— Сын из дома ушел.
И толстые щеки его задергались, он плотно сжал губы и замолчал.
— Чего хочешь?
Баша положил на краешек стола сложенный вчетверо листок:
— Я тут написал… Грех вышел… по дурости. Я Ермоону за убитую чушку двух поросят готов отдать.
— С этим не ко мне… в сельсовет, к Чулуну, иди.
— А сын?
— Это ваше семейное дело.
— Простите, Баша-ахай, — подал голос Эрбэд Хунданович, — но, вероятно, вам следовало бы попытаться понять своего сына. У него большое, светлое чувство к Дулан, любовь…
Баша, скривившись, отрезал:
— У тебя сын в лета войдет — вот тогда понимай… А тут, у меня, будет как я хочу!
— Не мешай нам, — сказал Мэтэп Урбанович. — Учить тебя, оказывается, нечему… Ступай к Чулуну и с ним толкуй!
И когда за Башой закрылась дверь — кивнул Эрбэду Хундановичу:
