Она махнула рукой; лучились смехом ее блеклые от старости глаза… Как славно возле бабушки, век бы не уходить отсюда! Но мама спички и соль ждет. Надо бежать. Да и у бабушки Янжимы работа стоит: ей обед косарям варить. К тому ж Булад Харинаевич помощницу у нее забрал — одна она теперь…
— Бабушка, — вдруг решилась Дулмадай, тут же чувствуя, как краснеют ее щеки, и торопливо досказала: — Меня бригадир послал вам помочь… вместо тети Дугармы. Чтоб помогала я вам… можно?
Морщинистое лицо бабушки Янжимы расцвело улыбкой:
— Золотая ты девочка!
— Я с утра приду.
— Буду ждать.
Они вместе вышли на крыльцо. Бимба возился с лохматым щенком. Счастливы были оба — что Бимба, что щенок! Уже закадычные друзья… Щенок норовил лизнуть Бимбу в лицо, просился к нему на руки, догонял мальчика, а когда тот прятался от него — суматошно носился по двору, искал, не найдя, начинал жалобно подвывать…
— Бабушка Янжима, отдайте его мне!
— Не знаю уж как, Бимбочка… Его хозяин Гарма. И не прогонит ли со двора щенка ваша мать?
— Я за сараем спрячу, не найдет!
— Ах, дети, дети, — со вздохом проговорила бабушка Янжима. — Долгая жизнь впереди у вас. Вы-то хоть не думайте, что человеку лучше в одиночку жить, а не среди людей…
Дулмадай поняла, что имеет в виду эта состаренная большими годами женщина. Как уже нередко бывало, она ощутила стыд — неясный, но жгучий. За то, в чем сама не виновата… Помимо воли взглянула туда, где далеко от улуса в рыжем бурьяне чернеет пятно их дома.
— Так и быть — бери, Бимбочка, щенка. Как-нибудь оправдаюсь перед Гармой…
— Спасибо, спасибо!
— Приходи завтра пораньше, дочка.
— Да.
Нагретая пыль дороги жгла босые ноги, легкие белые облака, как барашки, бежали по высокому синему небу. Даже сюда, в улус, с нежным ветерком прилетали медовые запахи лугов… Какое раздолье там сейчас!
— Что ты невеселая? — спросил сияющий Бимба, прижимая к груди щенка. — Смотри, какой у меня Дружок… А бабушки всегда добрые, точно?
Дулмадай кивнула. И в который уже раз за сегодня вспомнила про свою родную бабушку. Чем та матери помешала?!
Вечером, подоив коров, мать недовольно сказала отцу:
— Опять на полведра меньше дали!
— Жаркие дни… от этого.
— Ну да, выдумывай! Всю ночь на голом дворе лежат, — вот почему.
Отец промолчал, закурил. Еще помедлив, заметил нерешительно:
— Три коровы в хозяйстве, однако, много. Кто-нибудь, знаешь, заявит… неприятности могут быть. Да!
— Кому — тебе много? — грозно спросила мать, отставила в сторону подойник, выпрямилась. — Ты их доишь?
«Только б не ругались, — тоскливо подумала Дулмадай. — На три дня мать заведется — держись тогда!..»
Красное солнце, врезанное в темноту ночи, медленно сползало за далекую гору. Было душно. Недвижный воздух густой, тяжелый…
— Спору нет, среди лета корову не забьешь, — снова проговорил отец; в его голосе — усталость и желание примирения. — Мясо до города не довезешь — протухнет. А солонина, ясное дело, кому нужна?
Мать снова склонилась над подойником.
Гремел цепью Барс, шумно дышал, вывалив набок длинный язык. Он терпеливо ждал, когда покормят его и отстегнут ошейник, дадут побегать… Не дай бог тогда подойти к дому незнакомому человеку: Барс статью и злобой в степного волка — его палкой не испугаешь, камнями не отгонишь. Но кто пойдет сюда в поздний час, когда днем-то никто не приходит!
Где бы ни жили — в других улусах, в аймачном центре, — навязчиво помнит Дулмадай: всегда вокруг их дома был высокий забор, во дворе бегал свирепый, подобный Барсу, сторожевой пес… Так заведено в семье: опасаться воров, а любопытным не давать возможности видеть, что делается на усадьбе. Когда они переехали в Улянгиртуй, удаленный от больших дорог улус, Дулмадай поначалу дивилась: что за люди тут? Ложатся спать — не запираются, и днем, в рабочее время, пройдись пустынной улицей — нет замков на дверях…
Не скоро поняла Дулмадай, что можно, оказывается, и так жить — когда никто никого не боится, в большом и малом сосед соседу готов тут же прийти на помощь. А поняла — обрадовалась, словно открыла для себя что-то необыкновенное, чуть ли не волшебное, что до этого было спрятано от нее за семью висячими замками, и еще острее, пристальнее стала вглядываться в неспокойную жизнь родного дома…
Мать макнула палец в ведро с парным молоком, ко рту поднесла…
— Не остыло. Сильно теплое через сепаратор пропускаешь — сливки отделяются плохо.
— Обожди тогда, — обронил отец; он по-прежнему сидел на корточках, привалившись к стене, сосал свою трубку с чубуком из черемухового корня.
— Что же делать? — опять подала голос мать. — Так и будем ночами держать коров на голом дворе? Иль выгоним, пусть пасутся…
— Вокруг посевы… это ж потрава!
— Богатому колхозу от трех коров убытка не будет. Телят не погоним, пусть на дворе ночуют…
Сердито сопела трубка отца, в сгустившихся сумерках ярко, угольком, вспыхивал ее огонек.
— Нельзя, — глухо ответил отец. — Что люди скажут? Я мало-много не рядовой колхозник, ответственностью наделен… Понимать должна. Опять же совестно…
