— Ах, да, ты начальник-мочальник! — язвительно заговорила мать. — Ты приехал сюда, в глушь, и нас привез, чтоб всем тут было хорошо, а нам плохо! Так? Коровы голодные — тебе плевать! Ну погоди!.. Попьешь молочка, поешь маслица… Охапку зеленой травы для коров пожалел.
Сгорбленная фигура отца оставалась неподвижной, и трубка в его руках загасла. У Дулмадай закипали на глазах слезы. Чтобы не разреветься, она пошла в дом. Зажгла лампу, принялась собирать на стол — скоро ужинать. Припомнилось, неприятно уколов, как однажды на конном дворе нечаянно услышала разговор мужчин об отце. «Слабый человек, — говорили они осуждающе. — Сам грамотный, а из-под башмака жены его не видно. Весь там! Тьфу!..»
Раздумчиво тикали на стене большие, в полированном футляре часы. Что-то долго остаются на дворе и родители и Бимба… Дулмадай снова вышла на улицу.
Свет фонаря тускло пробивался из свинарника. Оттуда же доносились голоса… Дулмадай прислушалась. Спокойно вроде бы разговаривают… Засмеялся Бимба… Помирились?
Она прошмыгнула в дверь свинарника.
Мать, подбоченясь, улыбающаяся, стояла к ней боком — гордость и счастье угадывались в ее фигуре. Отец, навалившись на загородку, то поднимал «летучую мышь», то опускал фонарь ниже, тоже с довольным видом любовался свиньями.
Свиньи зажирели до того, что не могли двигаться, — сидели на задних ногах.
— Ну-ка, Бимба, проверим, как ты математику знаешь, — сказал отец. — Сосчитай, сколько свиней!
Бимба загибал пальцы:
— Один, два, три, четыре, пять…
— А какая, сынок, самая толстая из них? — ласково спросила мать и покосилась на отца. — Попробуй-ка обхватить вон ту, крайнюю, за шею!
Когда Бимба попытался обнять свинью — ручонки его не сошлись… А свинья не шелохнулась, пни ее ногой — не пошевелится; оплыла салом, обезножела.
— Рук не хватает, — притворно пожаловался Бимба.
Отец и мать, переглянувшись, весело рассмеялись:
— Теперь, сынок, попробуй определить, какая свинья самая широкая. Ну-ка, прикинь!
Бимбе уже не раз доводилось измерять свиней таким образом, и сейчас, чтобы угодить матери, он растопырил пальцы — стал считать…
— Папина свинья — двадцать пять вершков! Мамина — двадцать три!..
— Осенью заколем, — сказала мать. — По два с полтиной, а то и по три рубля за килограмм… Ничего получится, а!
— В магазине по два рубля, — напомнил отец.
— Рынок — не магазин! А с нашим салом чье сравнится? Может, ваше колхозное?
— Это да, — согласился отец, добавил заискивающе: — Такого другого мастера по откорму, как ты, Шаажан, вряд ли сыщешь…
И тут он чуть не испортил весь праздник, что царил сейчас здесь, в свинарнике. Всего-то и сказал:
— А скольких, Бимба, вершков бабушкина свинья?
— Бабушкина? — переспросил Бимба и улыбнулся, но тут же его брови сдвинулись, он насупился, посмотрел исподлобья на мать, на отца, ногой притопнул: — Куда делась бабушка? Почему она к нам не возвращается?
У матери лицо сразу хмурым стало; отец виновато взглянул на нее, долго сморкался и кашлял, затем наконец пробормотал:
— Куда денется — вернется… А ты знаешь, Бимба, свинину продадим — велосипед тебе купим.
— Машину ж хотели… «Москвича»!
Глупенький Бимба сразу забыл про бабушку…
Дулмадай представилось, что бабушка тут, рядом, можно нащупать ее теплую руку, приложиться к ней щекой… Но нет, далеко отсюда любимая бабушка! Разве забудешь, как опечаленно говорила она отцу: «Мархай, в нашем роду никогда не было корыстных, жадных людей. Ты сам, вижу, не жадный. Одумайся, ведь дети растут, им с людьми жить… Что затмило твой разум, сын? Жирный кусок, поверь, не самый вкусный…» Тряслись пальцы у бабушки, дрожали щеки — так она волновалась, Дулмадай видела это. Слышала, как в день своего ухода от них бабушка гневно бросила отцу: «Горе мне! Ум моего старшего сына спит, он смотрит на все не своими глазами!»
Заискивающий, как прежде, неестественно оживленный голос отца громко звучал в свинарнике — вроде бы ему тесно было здесь:
— Что нам, сын, какой-то задрипанный «Москвич»! «Волгу» купим, я каждую неделю буду привозить тебя из интерната на выходные домой… Точно, мать? Купим «Волгу»?! Только, Бимба, пока не болтай никому об этом… Купим — тогда пусть смотрят!.. Правильно говорю, мать?
— Ладно уж вам, как бы не сглазить, — ворчливо ответила она. — Сами хозяева: как решим — так и сделаем.
И властно поторопила:
— Мархай, выгоняй коров со двора… Кто увидит — темень! А молочка за ночь поднакопят…
Отец, ссутулившись, вышел из свинарника.
В его сгорбленную спину летел беззвучный крик Дулмадай: «Папа, не надо!..»
Ночью она долго не могла заснуть, шептала в горячую подушку: «Наверно, чужая я здесь, в своем доме, ведь ничто меня не радует, я боюсь, боюсь, сама не знаю чего…»
Из темноты наплывал другой шепот — переговаривались родители. Мать, борясь с зевотой, наказывала отцу:
— Дулмадай нанялась помощницей кухарки… Сам скажи ей, чтоб отходы всякие домой привозила. Два-три ведра, глядишь, наберет — и то дай сюда! Свиньям-то, а? Не забудь — скажи утром…
