И однажды душной ночью, когда в домах Халюты не светилось ни единого огонька, селение забылось тяжелым сном, — забарабанил по крышам долгожданный дождь. Спорый, теплый, веселый! И будто облегченным, радостным стоном отозвалась на него затомившаяся земля… И многие люди, соскакивая с постелей, раздетыми, в исподнем, выбегали на улицу, ловили мягкую чудесную воду в шершавые мозолистые ладони, подносили ее ко рту, пили с той же нетерпеливой охотой, как пила ее земля; и сосед через забор кричал соседу, словно о чуде:
— Дождь! Дождь!
А он так же споро лил и утром.
Мужики — в брезентовых плащах с поднятыми капюшонами, обутые в резиновые сапоги — сбивались в оживленные компании и торопливо спешили на сельскую площадь. Не доходя до колхозной конторы, сворачивали к высокому крыльцу, увенчанному облезлой жестяной вывеской: «Магазин».
Вот одна из таких мужских групп — с мокрыми довольными лицами, на которых, впрочем, можно было уловить и нетерпенье, и проявление других сложных чувств, как, например, азарт надежды, какую-то особенную непреклонность, — с шумом ввалилась в тесное магазинное помещение, и рослый парень, предводительствующий, скорее всего, в этой компании, сердечно сказал продавщице, женщине не старой, но и не так уж молодой:
— Вот и дождичек, чтоб ему не кончаться! А мы — во́ сколько нас — все к тебе… понимаешь?
И щелкнул себя по горлу, показал пять растопыренных пальцев.
— Нет, без денег не отпущу, — возразила продавщица, которая действительно все «понимала». — Мало ли что дождь! Вы, что ли, воду на небо качали, ваша, что ли, вода оттуда льется! Разбежались, однако…
И продолжала — голосом звонким, язвительным, таким, что бывает часто у магазинных работников, сознающих свою власть над «толпой»:
— Пожалеешь, отпустишь в долг, а потом расхлебывай ругань ваших жен. Что́ — разве не так? И какие вы, спрашивается, мужики, если не имеете ничего в кармане? Стыд и срам. Да по мне мужик — это… это…
Она так и не нашла нужного слова и закончила со вздохом:
— Чтоб уж мужик так мужик… ясно?
Просители униженно молчали. С их плащей на пол стекала вода.
Рослый парень буркнул:
— Чего, в самом деле… свои, не подведем. А разошлась… А у меня и жены нет: сам беру — сам плачу. Ну!
— Ладно уж, — улыбнулась продавщица, и голос ее подобрел. — Так и быть — в последний раз. Но вы тоже меня не забывайте. Сено, солома… У меня коровка, овечки, а воз сама, этими вот руками, а вы, черти, на тракторах… Помогли бы слабой женщине…
— Как не помочь! — вразнобой, снова в оживлении, заговорили мужики. — Да это мы всегда… И не беспокойся! Любой — только свистни… Иль не сделаем, ребята? Да чего хошь!..
Под такие бодрые возгласы хозяйка магазина выдала каждому по бутылке, пофамильно записав должок в замызганную толстую тетрадку, и обрадованные удачным завершением дела приятели торопливо вывалились за порог.
А небо все плотнее затягивали серые тучи, все мягче, набухая, делалась земля, черным дегтем расползались дороги. С шумом и визгом шлепали по лужам ребятишки, и женщины набирали воду в тазы, ведра: самая лучшая вода для мытья головы — дождевая!
Еще до дождя, в ночь, из города к себе в Халюту выехал на ЗИЛе Баша Манхаев. Можно было бы, конечно, переночевать в городе, да он днем, пока дожидался на складе получения груза, поспал в кабине — и больше не требовалось… А чего зря время терять? Дождь настиг его, когда он свернул с тракта на «свою», ведущую в улус дорогу — грунтовую, в колдобинах и ямах. Тут уж пришлось глядеть в оба, крепко держать руль, и так кидало, заносило машину — всю сонливость, если и была она, мигом из него выбило. Опасливо думал он, как там, у моста, при въезде в Халюту… Ни осенью, ни сейчас, по весне, так ведь и не завезли туда гравий, не подправили расползшуюся, избитую колесами и гусеницами насыпь. Влетишь, как в трясину!
Дождевые струи густо заливали лобовое стекло, «дворники» не справлялись сгонять их… И когда Баша подъехал к деревянному мосту — увидел: бегут с насыпи мутные ручьи, и вся она — ни дать ни взять — болото! Сплошная грязная вода да черные кочки над ней… Маленькая, всегда тихая речушка, принимая в себя дождь, кипела, ходили по ней белые пузыри.
По ту сторону речушки, совсем недалеко, сквозь дождевую пелену слабо проступали крайние халютинские дома. Давно рассвело, да какая видимость, когда вот так льет…
Баша выпрыгнул из кабины, и густое месиво с чавканьем обжало сапоги. Он, разминаясь, разгоняя кровь, сделал руками несколько резких движений. Потом долго смотрел на разжиженную насыпь, на маслянисто поблескивающий настил моста. Прикидывал… Шоферская память подсказывала, как до этого — по сухому-то — пролегала колея, где какой бугорок и выступ.
Поглядел бы в этот момент кто-нибудь из знакомых на него — подивился бы: какое красивое, в напряжении, стало лицо у человека — даже всегда обвислые щеки и мясистые губы словно подобрались, и в сузившихся глазах будто нетерпение поединка… Ну, — кто кого?!
