— У тебя все хитрецы, обманщики — один ты хороший…
— Говори да не заговаривайся!
— А что!..
— Давай вот председателя возьмем. Слышала ль, чтоб я худое слово о нем вымолвил? И не услышишь. Солидный человек, настоящий руководитель, не мелочится, колхоз наш из долгов вывел, на ноги крепко поставил… А твой парторг, сын Хундана? Мальчишка!
— Он наш, местный. Ему за Халюту больно… А Мэтэп Урбанович пришлый. Сегодня здесь, а завтра в город переберется. Еще, погоди, сам его скоро перевозить будешь… Или сейчас мало по его делам в город ездишь?
— Прикуси язык.
— Не я — другие это же самое скажут…
— Хватит, — Баша отпихнул от себя миску, встал со стула. «Ну и денек задался, — подумал, — со всех сторон…» Следовало бы после рейса да плотного обеда вздремнуть часок-другой, под монотонный шум дождя… Но вот, проклятье, машина!.. И воспоминание о ней, когда представил к тому же, что она еще глубже осела в грязном месиве, — подножки, поди, залило, не ступить на них, дверцу не откроешь, — окончательно вернуло его в прежнее раздраженное состояние. И жена со своим нытьем, гляди-ка, разошлась-разгуделась… Дай им, бабам, волю, — под юбку посадят! Тут тоже вожжи не отпускай, держи туго… И Баша постарался последнее слово оставить за собой:
— Значит, с сегодняшнего дня запомни: судьбу сына буду решать так, как наметил. Я! Сам!
Дуулга пожала плечами — и невозможно было понять, согласилась ли, нет… После же минутного молчания спросила:
— А дочери как? С ними что? Их будущее тебя не беспокоит?
— Почему? — Теперь уже Баша пожал плечами. — Но счастье девушек, известно, в чужом дому… Иль они у нас хуже других — не выдадим замуж?
— А тут, в своем дому, останутся два сыча — ты да я?
— Оглохла? Я сказал хватит?! — У Баши гневно раздувались ноздри приплюснутого носа. — Понадобится — и тебя отделю. Живи одна!
У Дуулги неуступчивость во всем — во взгляде, в том, как, подбоченясь, стояла перед ним… Вымолвила с презрением:
— Как бы, смотри, мы с детьми тебя не отделили!
И, повернувшись спиной, пошла она в другую комнату… Баша хотел запустить ей вслед миской, но заскрипела дверь — влетел соседский мальчонка. Затараторил:
— Ахай, надо везти молоко на молокозавод, а тракторист с прицепом проехать не может. Ваша машина мост загородила. Он послал за вами, ахай…
— Иль не все трактористы в загуле? — пробурчал Баша. Приказал мальцу: — Беги, пусть он прицеп на лужку оставит, будем машину тросом тянуть…
Натянул ватник, нахлобучил кепку — и поспешил на улицу, к своему застрявшему ЗИЛу.
Дождь моросил. Тучи, словно с облегчением освободившись от тяжелого груза, поднимались вверх и, уже плоские, на глазах светлеющие, медленно уплывали к горам, к зубчатым вершинам пересекающихся хребтов. Но на смену им издали шли другие — фиолетово-черные, низко опускавшиеся к земле, так низко, что опасливо сгибались за околицей тонкие вершинки халютинских сосен.
Трое суток лил тот дождь — и после него черные поля обрели зеленый цвет, а на лугах стала быстро подниматься и густеть трава.
Из дальних бригад свозили в ремонтные мастерские тракторные и конные косилки, грабли, волокуши и всякий инвентарь, который мог понадобиться на сеноуборке. Что-то, особенно с крупными — «механическими» — неполадками, попадало непосредственно в сами мастерские, оборудованные станками, а многое скапливалось у кузницы, расположенной тут же, рядом, откуда еще на зорьке, будя округу, катилось вдаль гулкое эхо от ударов молота по наковальне, по горячему железу…
Здесь при двух помощниках хозяйничает кузнец Ермоон Дарбеев, за глаза прозываемый Колодезным Журавлем — из-за высокого своего роста.
Впрочем, слово «скапливалось» не очень-то к месту… Ермоон как раз не терпит, чтобы требующий ремонта инвентарь надолго оседал возле кузни. Потому и начинает он работу по холодку, на рассвете, и подручные у него покоя не знают. Ермоон их никогда окриками не подстегивает — они сами поневоле вынуждены приноравливаться к тому рабочему ритму, что он задает: как пошел молотом стучать — забудь оглядываться по сторонам, почесываться… Увидит же, что с помощников пот градом, скажет: «Еще чуток, ребятки, самую малость — и отдохнем», но этот «чуток» для обнадеженных близким перекуром парней затягивается еще на полтора-два беспрерывных часа…
Такой он, кузнец Ермоон. А при этом беспокойстве за дело по натуре он из добродушных, спокойно-покладистых. Никто из земляков, пожалуй, никогда не слышал из его уст грубого ругательства, не видел, чтобы он по какой-то там даже самой серьезной причине вышел из себя. О нем в Халюте говорят — кто с одобрением, а кто, может, и насмешливо: «Наш Ермоон лежащую поперек дороги корову не пугнет…»
И при большом росте Ермоона, широком развороте его плеч все же не скажешь, что у этого человека прямо-таки богатырская сила. При первом взгляде на него не скажешь… Здоровенный мужик в прожженной, перемазанной ржавчиной куртке, в обвислых штанах, неуклюжий, сутуловатый… чего особенного-то? Само собой, что посильнее тех, кто легковат телом, не в такой «весовой категории»! И что?
