— А вдруг твой парень не захочет уезжать?
Баша, нервно раздув ноздри, отвернулся, опять нагнулся над досками, растаскивая их из кучи, сказал, не оборачиваясь:
— Что вы, дед, как репейник… И где ваши-то собственные дети?
— Дак это давно было. Лет двадцать назад, как уехали… а то и боле! Сейчас бы не отпустил. Как живем-то теперь!..
— И не учите меня, сам разберусь.
— Это конечно, — примирительно согласился дед Зура, — но и на воскресник надо бы…
— Если у вас руки зудят — идите туда. Я вас не держу.
— Я пойду, — обиженно бросил старик, — пойду… Там на миру весело. А ты тут смотри один не надорвись…
Дед Зура исчез за углом.
Баша, кривя толстые губы, беззвучно ругался…
А старик тут же забыл про него. Впопыхах он едва не проскочил мимо дома тетушки Шабшар, однако сюда-то непременно стоило заглянуть. Вошел в избу по-свойски, спросил с порога:
— Болот где?
— Кто его знает — где, — развела руками тетушка Шабшар. — У них же этот… воскресник.
— Во-во!
— Я с утренней дойки шла — он на своем тракторе на пилораму ехал… В отца пошел, тот тоже такой был. Как общественная работа — весь там, с головой, а вот дома, по хозяйству…
— Так и надо, — живо перебил старик. — Для чего живем? Не для пуза, а для жизненного интереса… Каков твой сын — не во всякой семье сыщешь. — Дед Зура виновато заморгал глазами. — Меня возьми… Тоже люди пальцами тычут. И правильно. Где мои дети? В свое время не удержал возле себя. А разве силой удержишь? Разъехались. И хоть бы, идолы такие, помогали бы своим родителям! Нет же, еще и от нас таскают… Давай-давай! И ведь как? Чем грамотнее люди — тем душой черствее.
— Не в грамотности дело, — возразила тетушка Шабшар, — всем известно, что вы сами дня без газеты не проживете… Как еще без очков обходитесь! А что дети ваши уехали — так не в чужую же страну, одна она у нас…
Хозяйка прошла на кухню — вынесла чашку молока, протянула старику. Тот пригубил и поставил на стол. А тетушка Шабшар меж тем продолжала:
— Вы сторожите в Доме культуры — вам, конечно, виднее… Но наша молодежь, по-моему, теперь только там и пасется. Танцы, вечера, репетиции…
— Концерт готовим, — горделиво произнес старик.
— Даже концерт, — и у тетушки Шабшар хитринка зазвучала в голосе. — Что так молодежь нашу завлекло…
— Не что, а кто, — ответил дед Зура. — Дочка Ермоона. В ней дело. Со многими директорами работал я, но такой шустрой девки еще не видел. И знающая, и обходительная, к каждому подход найдет, любого упрямца улестит… Ей-богу! Талант в ней такой…
— А это… не пустая?..
— В нем?
— Ну это… серьезная… с парнями-то?
— А-а, ты вон что… Еще какая серьезная! Она вроде ждет этого… сына Баши Манхаева. Из армии.
— Да-а? Есть у нее, значит?
— Есть-есть. Не из той семьи, правда, не одобряю, если между нами… Но молодые — они сами…
— Сами, сами!
Не укрылось от деда Зуры, что Шабшар словно бы обрадовалась чему-то… Но чему?
Тетушка Шабшар, выйдя из дома, проводила старика до тропинки. Тот, окинув взглядом покосившуюся, с подгнившими венцами избу, сказал то ли сочувственно, то ли с долей осуждения:
— Чего ж не строитесь?
— Мой Атут все собирался, да не успел. Сначала фронтовые раны в постель его загнали, а потом и совсем…
Тетушка Шабшар промокнула кончиком головного платка сразу сделавшиеся мокрыми глаза.
— Ладно, не будем об этом, — вздохнул дед Зура. — У тебя вон какой сокол остался. Не одна. И в передовых твой Болот ходит…
— Молод еще.
— Молодость — не грех. А разве колхоз не поможет построиться? Все мы поможем.
— Да был разговор… Но председатель еще осенью пообещал, что выделит нам квартиру в тех новых домах… тех самых.
— Тоже хорошо, — обрадованно воскликнул дед Зура. — Готовое получите. Еще лучше. Дай-то бог!
Так — в разговорах с хозяевами о том, о сем, заручаясь согласием поработать на воскреснике, — пробежал дед Зура еще несколько домов. Оставалось заглянуть к своему ровеснику и старому приятелю Дамдину. И любопытно было узнать: не дрыхнет ли Хара-Ван, сын Дамдина, будет ли он со всеми в общественном деле? Тот ведь еще парень: не знаешь, что ждать от него…
У Дамдина много детей, давно выросли они, живут своими семьями здесь, в Халюте, и в дальних бригадах, родная кровь, но все ж отрезанные ломти: уже не тревожится отцовская душа за них… А вот Хара-Ван, меньшой, своенравный, непутевый отхончик…[19] Этот не дает покоя, с ним, как говорится, не заскучаешь. Что ни неделя — какая-нибудь выходка: то подерется, то напьется, то — как недавно было — прыгнет с верхушки сосны на стоящую внизу лошадь. Чуть кобылу не загубил и себе колени расшиб, потом дней пять с клюкой не расставался. И как с гуся вода!
Старуха ходит по сыновьям и дочерям — помогает нянчить внуков и правнуков, появляется дома, чтобы постирать да прибраться да вдоволь попилить Хара-Вана за его проделки… и снова ее нет. А старый Дамдин, выходило, обязан был оставаться возле проказливого сына. Сам с малолетства попустил его, избаловал — сам и терпи, мучайся!
