Она представила, через какие страдания пришлось пройти Мстиславу, и сожалела о своих поспешных выводах о нём. Может, он и не признавался в этом сам себе, но он боялся того, что если дать ещё одной женщине такую же свободу, какая была у его матери, то исход будет таким же. Он беспокоился о незнакомой девушки, не желал ей такой участи и при возможности старался не позволить ей влезать в то, что было опасным. Это беспокойство делало из него человека даже лучше того, которого она уже успела узнать.
— Я бы хотела с ней познакомиться, — нежно улыбнулась Мирослава, невольно чувствуя трепет и уважение к женщине, которой удалось решительно изменить жизнь вокруг себя в то время, когда об этом только начинали шептаться.
— Вы бы понравились друг другу, — хмыкнул Эрно. — Она тоже была порой невыносима.
Мирослава тихо засмеялась, почему-то ощутив гордость. Она вглядывалась в уставшие и тоскливые черты лица Эрно, который очень переживал за своего вожака и не мог сопротивляться этому чувству при всём желании.
— Поэтому ты предупреждаешь меня? Потому что женщине уже удавалось разбить ему сердце?
Он скривился до того сильно, что его лицо стало напоминать карикатурную картину, но всё же согласно кивнул.
— Ты с самого начала обещала быть неприятностью, но предполагалось, что для общины. Теперь ясно, что не только.
Мирослава не специально и не нарочно, может, даже против своих желаний, но всё же чувствовала гордость оттого, что именно её считают опасностью для кого-то. Что не она в этот раз хрупкое звено, о котором нужно переживать. Наоборот — её предупреждали о том, чтобы она не натворила дел.
— Ничего с твоим вожаком не случится, — легко пообещала она. — Я не планирую причинять ему боль.
— Так уж вышло, что не только этого чувства я побаиваюсь, — негромко признался Эрно, отводя взгляд в сторону.
Мирослава наклонила голову набок, пытаясь понять, что он имеет в виду. Из привычно закрытого — чтобы не запускать разгорячённый воздух внутрь — окна кабинета внезапно послышались громкие голоса и даже женское поражённое восклицание, вынудившие сосредоточенную Мирославу подпрыгнуть и ударить коленкой Эрно.
Тот поморщился.
— У тебя там сплошные кости, что ли? — уничижительным тоном вопросил он, поднимаясь, чтобы открыть окно.
В ответ она лишь скорчила рожицу его спине и осталась сидеть, прислушиваясь к тому, что творилось на улице. До этого Мирослава даже умудрилась позабыть о том, где находится, и поэтому на неё с новой силой навалились звуки и запахи сельской жизни, когда Эрно распахнул окно.
Спустя пару секунд он выругался и стремительно выбежал из кабинета, ничего не объяснив. Испугавшись, Мирослава тут же оказалась возле окна, ожидая увидеть страшные картины, но ничего, кроме людского столпотворения, от которого исходил громкий предвкушающий шёпот, слившийся в некрасивую какофонию звуков, она не увидела. Они все уставились на что-то посреди дороги, но для Мирославы обзор был закрыт. Поэтому она, недолго думая, бросилась следом за Эрно.
На улице было ещё светло, несмотря на близость вечера, а погода словно становилась терпимее с каждым днём. Солнце уже не припекало так нещадно, оставляя после себя обжигающие поцелуи, сейчас оно словно заключало в свои тёплые объятия, обволакивая тело со всех сторон. Ветер трепал волосы собравшихся на улице, и со стороны могло показаться, — если бросить взгляд ненароком — что одетые в белые льняные одеяния люди с развивающими волосами в разные стороны и вкрадчивым шёпотом, которым они говорили друг с другом, собрались здесь для какого-то древнего обряда.
Внезапно послышались звуки, похожие на бряцанье какого-то музыкального инструмента, к нему вскоре присоединился тихий барабанный марш, набирающий обороты. Среди этих звуком Мирослава, наконец, разобрала трескучее переваливание по неровной дороге повозки и лошадиный стук копыт.
Она пролезла через толпу, чтобы увидеть, как к участку неспешно едет повозка с очень старым, наверное, возраста Бориса Игнатьевича, а то и больше, мужчиной в свободной рубахе и штанах и сосредоточенной женщиной в платье на пуговицах, в которой угадывалось семейное сходство с пожилым мужчиной. Серое лицо старика было исписано многочисленными морщинами, цвет глаз потускнел, да и он сам казался придавленным к земле неподъёмным и невидимым грузом. Но на его губах плясала улыбка, которая отражалась в звучавшей музыке или, наоборот — она появлялась из-за неё.
Мирослава удивлённо рассматривала группу музыкантов, сопровождающую повозку. Она предположила, что это был местный хор — одну девушку она видела возле ручья, но никак не могла взять в толк, для чего он собрался вокруг повозки.