Среди группы была старушка, возглавляющая их шествие — её наряд отличался цветностью, даже её косынка была ярко-красного оттенка, а уж многочисленные бусы и колокольчики, которые звякали так, словно создавали отдельную песню, которая очень органично звучала в такт основным мотивом, пестрили самым смелым разнообразием форм и цветов. За широко улыбающейся старушкой, поющей грудным голосом на неизвестном Мирославе языке — он звучал одновременно и грубо, и нежно, словно шелест листьев на деревьях, но и как журчание воды, шла молодая девушка, выглядевшая куда скромнее своей наставницы — на ней и вовсе не было украшений, а одеяние было белым. Единственное, что сверкало на солнце — золотистые нити, которым было обшито её платье. Она двигалась плавно, словно плыла и подпевала мелодичным тихим голосом тогда, когда голос старушки начинал затихать. Остальными членами группы были мужчины, одежда которых отличалось почти вызывающей красотой на фоне женщин — на головах у них были шапочки с жемчугом, которые при попадании на них солнечных лучей почти ослепляли, фартуки поверх рубах, украшенные золотыми нитями, а на ногах — узкие суконные брюки с разрезом. Именно они держали музыкальные инструменты, которые не мешали им во время движения танцевать и двигать корпусом в разные стороны. Звуки сменялись с торжественных до робких. Мелодия то волновала сердце, сжимая в тисках, то расслабляла настолько, что хотелось прилечь на зелёную и мягкую травку и наблюдать за пушистыми облаками. Но когда повозка добралась до участка и возница успокоил лошадей, воцарилась тишина. Звучавшая только что мелодия оборвалась, а приехавшие гости, как предположила Мирослава, не шевелились, словно чего-то ждали.
Наконец, возобновилось бренчание канделы — струнного щипкового инструмента, на котором играли приёмом бряцания и который Мирослава узнала вблизи. Следом за ним послышалось глухое взволнованное дыхание барабанов, становящиеся громче и яростнее с каждым ударом. Женщины подхватили мотив, но в противовес ему запели на одной высокой ноте. Несочетающие звуки вводили в беспокойный транс, из которого было невозможно выбраться своими силами. Мирослава поймала себя на том, что борется одновременно с желанием куда-то бежать и остаться стоять на месте. В итоге она не могла пошевелиться, вслушиваясь в неутихающую странную песню без слов.
Женские голоса стали опускаться, а игра музыкальных инструментов набирать оборота — это был медленный процесс, и он продолжался до тех пор, пока их тональность не встретилась и своей общей силой и страстностью не взмыла до небес, а затем не прекратилась.
Оглушённая Мирослава почувствовала себя брошенной и одинокой. Все вокруг, начиная с прибывшего старика с женщиной, начали аплодировать, и она тут же присоединилась к ним. Но она всё ещё чувствовала себя так, словно внутри что-то оборвалось. Несмотря на тяжесть, которая возникла в теле, в груди Мирослава почувствовала облегчение и свободу. Она прикоснулась к глазам, которые были немного влажными, и рассмеялась. Своим странным облегчённым смехом она не привлекла внимание, потому что каждый в толпе, как и она, продолжал приходить в себя.
После естественно возникшей паузы в моменте, когда отзвучали аплодисменты, а местный хор раскланялся и присоединился к остальной группе людей, старик с помощью сопровождающей его женщины поднялся на ноги и объявил, дребезжащим от сухости, но всё ещё уверенным голосом:
— Сегодня я прибыл к вам, братья и сестры, чтобы сделать объявление. Я извиняюсь перед главой, где бы он ни был, за то, что приехал без предупреждения, но ждать больше было нельзя — я и так затянул с этим. — Старик прервался и закашлялся. Он продолжил только после того, как восстановил дыхание. — Дело в том, что я стар и знахарство, духи и лечение больных больше мне недоступно. В юности ко мне пришёл вещий сон — в нём я видел, когда умру и что я должен перед этим сделать. Поэтому сегодня я здесь и говорю вам эти слова. Но прибыл я не только ради того, чтобы сообщить, что очередной старик скоро покинет этот мир. Есть и другие две новости. — Он снова сделал глубокий и тяжёлый вздох, прежде чем сказать. — Первая — мир меняется. Настало время перемен, которых мы так боялись.
Он замолчал, ожидая реакции. Люди безмолвствовали — при желании можно было расслышать жужжание мух, которые с завидным рвением продолжали кружить вокруг Мирославы.
Колдун продолжил, не выглядя расстроенным такой холодной публикой.