Как всем известно, в своем отчете мы рассказали о трудностях подъема, согласились с мнением Лейка, что высокие пики сложены из архейских сланцев, а также других весьма древних, смятых в складки слоев, которые не подвергались изменениям с середины команчского периода, если не дольше; мы в нейтральных выражениях упомянули о лепящихся к склонам кубических структурах и подобиях бастионов, сделали вывод, что отверстия пещер возникли на месте растворенной известковой породы, заключили, что иные склоны и перевалы вполне поддались бы бывалым альпинистам, сообщили, что на таинственной противоположной стороне находится мощное и необъятное плато, столь же древнее и неизменное, как сами горы, высотой 20 000 футов, где из-под тонкого слоя льда вздымаются причудливые скалы, а переход между основным плато и отвесными обрывами высочайших пиков образует плавно повышающееся предгорье.
Приведенные нами цифры во всех отношениях верны – они полностью удовлетворили людей из лагеря. Отсутствовали мы шестнадцать часов – дольше, чем требовалось, чтобы долететь, приземлиться, осмотреться и собрать образцы породы, зачем и была затеяна вылазка. Чтобы оправдаться, мы сплели длинную басню о неблагоприятном ветре, дополнив ею скупой и прозаичный рассказ о действительно состоявшемся приземлении на дальнем предгорье. К счастью, все это выглядело вполне правдоподобным, и никому не пришло в голову пойти по нашим стопам. Если бы кто-нибудь возымел такое намерение, я вылез бы из кожи, чтобы его остановить, и Данфорт тоже сделал бы все возможное и невозможное. Пока нас не было, Пейбоди, Шерман, Роупс, Мактай и Уильямсон трудились как проклятые, восстанавливая два лучших самолета Лейка, в которых по неизвестной причине разладился механизм управления.
Мы решили следующим утром нагрузить самолеты и как можно скорее вылететь на нашу старую базу. Этот кружной путь к проливу Мак-Мердо представлялся более надежным, чем перелет напрямик над неисследованными пространствами скованного вековечным сном континента, где нас могло подстерегать много неожиданностей. Состав экспедиции трагически поредел, было потеряно к тому же и буровое оборудование – о продолжении работы думать не приходилось; мучимые сомнениями, окруженные тайнами, о которых приходилось молчать, мы желали только одного: поскорее покинуть эту южную область, на пустынных просторах которой подстерегало безумие.
Наш обратный путь, как известно публике, обошелся без новых несчастий. На следующий день, 27 января, после стремительного беспосадочного перелета все самолеты достигли старой базы, а 28-го мы уже были в проливе Мак-Мердо, сделав в пути одну очень краткую вынужденную посадку: уже не над плато, а над шельфовым ледником при яростном ветре у нас заклинило руль направления. Еще через пять дней «Аркхем» и «Мискатоник», со всеми людьми и оснащением на борту, разгоняли густеющие льдины в море Росса; с запада, где беспокойно хмурилось антарктическое небо, посылали нам насмешливые взгляды горы Земли Виктории; вой ветра расщеплялся среди вершин на множество мелодий, и от этих звуков сердце стыло у меня в груди. Менее чем через две недели мы окончательно оставили позади полярную область и возблагодарили небеса, выбравшись из окаянных призрачных пределов, где в неведомую эпоху (далеко ли ушедшую от той, когда на едва остывшей поверхности нашей планеты зарождались первые моря и горы?) вершились темные, кощунственные альянсы между жизнью и смертью, пространством и временем.
Вернувшись домой, мы не жалели усилий, дабы остановить дальнейшие исследования Антарктики, но все как один, верные слову, хранили в тайне свои сомнения и догадки. Даже юный Данфорт, с нервным срывом, не проболтался докторам – да и со мной он не желает делиться чем-то, что видел, как ему кажется, он один, хотя откровенная беседа наверняка пошла бы на пользу его психике. Она многое бы прояснила, хотя не исключаю, что у него просто была галлюцинация после перенесенного шока. Именно это я предполагаю, основываясь на отрывочных словах, которые он роняет изредка, когда не владеет собой; позднее, опомнившись, он каждый раз яростно от них отрекается.
