Верно, ветер перевернул вверх дном весь лагерь. Можно ли было выжить в ураган, даже если бы не случилось ничего другого, остается только гадать. Подобного ветра, с бешеной яростью стремящего ледяное крошево, мы себе даже не представляли. Одно из самолетных укрытий – видимо, недостаточно укрепленных – было разнесено буквально в пыль; от буровой вышки, расположенной в стороне, остались одни обломки. Подвергшийся действию ледяного вихря металл самолетов и бурового оборудования сиял, как отполированный; две небольшие палатки, несмотря на снежное ограждение, были повалены. Деревянные поверхности были выщерблены, краска с них ободрана, от протоптанных в снегу дорожек не осталось и следа. Верно и то, что из древних биологических объектов целым не сохранился ни один. Мы выбрали из большой беспорядочной кучи несколько образчиков минералов, в их числе и зеленоватые стеатиты скругленной пятиугольной формы со странными отпечатками из сгруппированных точек, которые вызвали у нас немало недоуменных вопросов, и также окаменевшие кости, среди них – наиболее типичные из тех самых, со странными повреждениями.
Из собак не выжила ни одна, их наскоро возведенное снежное убежище вблизи лагеря развалилось почти полностью. Возможно, это сделал ветер, хотя большая пробоина в стене со стороны лагеря, то есть с наветренной, позволяла предположить, что обезумевшие животные сами выбрались наружу. Все трое саней исчезли – мы попытались объяснить это тем, что их унесло ветром незнамо куда. Оборудование для бурения и растапливания льда было разрушено и ремонту не подлежало; мы завалили им вскрытые Лейком врата в прошлое: один вид их внушал тревогу. Два наиболее потрепанных самолета пришлось оставить в лагере: в команде спасателей было только четыре пилота – Шерман, Данфорт, Мактай и Роупс, причем Данфорт совсем расклеился и не мог сесть за штурвал. Мы забрали с собой все книги, научное оборудование и прочие мелочи, какие нашлись, хотя многое – все тем же непонятным образом – унес ветер. Из запасных палаток и меховой одежды что-то исчезло, а что-то пришло в полную негодность.
Приблизительно в 4 часа дня, покружив над территорией и убедившись, что Гедни пропал бесследно, мы послали на «Аркхем» для трансляции во внешний мир радиограмму, составленную в немногих осторожных словах. Думаю, мы были правы, когда сдерживали свои чувства и помалкивали. Подробнее всего мы описали беспокойное поведение наших собак, но после отчетов Лейка никто не удивился, когда вблизи биологических образцов их охватило бешенство. Помнится, однако, мы не упомянули о том, что те же признаки беспокойства вызвали у них и зеленоватые стеатиты, и некоторые другие предметы в разоренной окрестности, в том числе научные приборы, самолеты, оборудование как в лагере, так и при буровой вышке – все это было сдвинуто, разворочено, так или иначе повреждено ветром, казалось, проявившим непонятное любопытство и исследовательский пыл.
Что касается четырнадцати биологических образцов, то тут – и это простительно – мы прибегли к самым неопределенным выражениям. Среди найденных образцов, сказали мы, неповрежденных нет, однако материала хватило, чтобы убедиться: описание Лейка поразительно точное. Нам стоило немалого труда сдерживать свои чувства, и еще мы умолчали, сколько нашли образцов и каким образом. Мы успели договориться о том, что сохраним в тайне факты, ставящие под сомнение умственное здоровье сотрудников Лейка, а о чем, как не о сумасшествии, могли мы подумать, когда нашли шесть чудовищных существ (все попорченные) аккуратно похороненными стоймя в девятифутовых ямах в снегу, причем над каждой могилой возвышался холмик в форме пятиконечной звезды с таким же узором из точек, как на зеленоватых стеатитах, отрытых в мезозойском или третичном слое. Восемь сохранных экземпляров, упомянутых Лейком, ветер сдул бесследно.
Дабы не будоражить общественность, мы с Данфортом едва обмолвились о злополучном путешествии в горы, состоявшемся на следующий день. Для полета над хребтом, на невероятной высоте, самолет нужно было максимально разгрузить, и в команду разведчиков, к счастью, вошли только мы двое. В час дня, когда мы вернулись, Данфорт был близок к истерике, хотя сумел себя не выдать. Без долгих уговоров он пообещал никому не показывать зарисовки и прочее, что было у нас в карманах, а также в разговорах с членами экспедиции ограничиться теми сведениями, которыми мы собирались поделиться с внешним миром. Еще мы условились спрятать отснятую пленку, чтобы проявить ее позднее, в одиночестве. Итак, дальнейший рассказ станет новостью не только для широкой публики, но и для Пейбоди, Мактая, Роупса, Шермана и остальных. Собственно, Данфорт повесил себе на рот двойной замок: он видел – или ему померещилось – нечто, о чем он не поведал даже мне.
