25 января, в четверть восьмого утра, мы вылетели в северо-восточном направлении, имея на борту десять человек, семь собак, сани, топливо, запас пищи и прочие вещи, включая оборудование для беспроводной связи. За штурвалом сидел Мактай. Погода стояла ясная, не ветреная, относительно теплая, и мы не сомневались, что без особых трудностей достигнем точки с названными Лейком координатами. Опасались мы того, что обнаружим – или не обнаружим – в конце перелета: лагерь по-прежнему не отвечал на наши радиосигналы.
Мне врезались в память все подробности этого четырех с половиной часового перелета, ведь это были судьбоносные часы моей жизни. В возрасте пятидесяти четырех лет я разом утратил душевное спокойствие и уравновешенность, свойственные нормальному человеку, привыкшему, что мироздание подчиняется определенным законам. С этого времени всей нашей десятке – но прежде всего студенту Данфорду и мне – предстояла встреча с миром чудовищных пропорций и затаившихся ужасов, миром, который никогда не изгладится из сознания, но который мы хотели бы сохранить в тайне от человечества. Газеты печатали бюллетени с борта самолета; в них рассказывалось, как проходил наш беспосадочный перелет, как дважды нам пришлось сражаться с коварным штормовым ветром в высоких слоях атмосферы, как мы увидели следы буровзрывных работ, проводившихся Лейком три дня назад на полпути к горам, и о загадочных цилиндрических образованиях из снежной пыли, гонимых ветром по бесконечным просторам мерзлого плоскогорья, – о них также писали Амундсен и Берд. Но с определенного момента мы не смогли уже описывать наши ощущения понятными для прессы словами, а позднее нам пришлось наложить на себя самые настоящие цензурные ограничения, причем строжайшие.
Когда на горизонте возник зубчатый силуэт овеянных магией пиков, первым его заметил моряк Ларсен; на его крики все бросились к окнам. Мы двигались с большой скоростью, однако силуэт вырастал совсем незаметно, из чего можно было заключить, что горы находятся в огромном отдалении и видны только потому, что необычайно высоки. Но мало-помалу они грозно поднимались на западном небосклоне, и мы смогли разглядеть в отдельности их голые черные вершины и испытать удивительное ощущение нереальности при виде этой картины: залитые розоватым антарктическим светом горы на фоне переливающихся всеми цветами радуги облаков снежной пыли. Во всем этом постоянно и упорно чудилась некая ошеломляющая тайна, обещание будущих открытий, словно между кошмарных нагих шпилей открывались зловещие врата в заповедное царство снов, где мрачные бездны таили в себе отдаленные времена, пространства, иные измерения. Было трудно отделаться от чувства, что встретился с некой злой силой – хребтами безумия, дальние склоны которых обрываются в прóклятую бездну, край земли. Бурливый, слабо светящийся фон из облаков казался чуждым земным пространствам, тая в себе невыразимый словами намек на некую расплывчатую, бесплотную
Юный Данфорт первым из нас отметил одну повторяющуюся особенность в силуэте высочайших гор: к ним лепились правильной формы кубы, которые описывал еще Лейк, закономерно вспоминая при этом странные, утонченные картины Рериха с призрачными контурами, похожими на руины древних храмов на туманных вершинах азиатских гор. Да и весь этот инопланетный континент горных тайн словно бы сошел с полотен Рериха. Я ощутил это еще в октябре, впервые увидев Землю Виктории, а теперь почувствовал снова. Уже в который раз меня встревожило поразительное сходство с древними мифами – настолько явственными были черты подобия между этим царством смерти и зловещим плоскогорьем Ленг из старинных записей. Исследователи мифов поместили это плоскогорье в Центральную Азию, однако родовая память человека – или его предшественников – охватывает гигантский период, и может оказаться, что некоторые из рассказов связаны с землями, горами и храмами ужаса более древними, чем азиатские, более древними, чем все известные нам человеческие сообщества. Иные наиболее дерзкие мистики намекали, что сохранившиеся фрагменты Пнакотикских манускриптов относятся к временам до плейстоцена, а также что поклонники Цатоггуа так же чужды роду человеческому, как и сам их кумир. Ленг, к какому бы пункту в пространстве и времени его ни относить, отнюдь не был тем местом, куда меня особенно тянуло; столь же мало радости доставляли мне мысли о близости мира, породившего непонятных древних чудовищ, о которых сообщал Лейк. Теперь я пожалел о том, что вообще читал этот мерзкий «Некрономикон» и не однажды беседовал в университете с фольклористом Уилмартом, эрудитом, чьи познания были сосредоточены в области, далекой от приятного.
