— Напротив, красавица, — засмеялась Варвара. — Всё в ней соразмерно. Волосы белокурые, густые. Кожа белей снега, аж светится…
— Как у тебя?
— Брось! Я обычная, а у неё и лицо прекрасное, и тело. Прекрасней не бывает. Глаза синие-синие, чистые и суровые. Нрав, однако, у неё свирепый…
— Помнится, я её видел. Или, может, привержилось?..
— Скорей, привиделось, — сказала Варвара.
Вскоре осинник сменился редколесьем. На ветвях берёз и молодых дубов висели шкуры коз, овец и коров, огромные пироги, корзины со снедью…
— Глядай, диво какое! — ахнул Денис.
— Наша роща, — ответила его жена. — Дары богам.
— И той чертовке?
— Вирь-ава не чертовка. Она бог-ава.
— Богиня, — поправил жену Денис.
— Да, богиня! Она тебя спасла, молоком напоила — вот ты и живой. Зачем её чертовкой зовёшь?
-
[1]Варьдува (мокш.) — барсук.
Он прополз ещё немного — шагов двадцать, может быть — и увидел за стволами берёз плетень. Из-за него доносился шум: тревожно мычал жертвенный бычок, трещали горящие под котлами поленья, люди о чём-то галдели на непонятном языке…
— Это ваш храм? — усмехнулся Денис. — Городьба какая-то… А за ней идолы?
— Нет. Зачем нам храмы? Они рушатся. Зачем идолы? Они гниют, — надула губы Варвара. — Песнь живёт вечно.
Раздался гулкий, властный старческий возглас — и всё умолкли.
— Ой! — вырвалось у Варвары. — Дед Офтай верховодит на керемети.
— Кто это?
— Инь-атя.
— Волхв?
— Нет.
— Знахарь?
— Нет, — обиженно покачала головой Варвара. — Неужто забыл? Знахарь — это я. Содай — это я. А инь-атя — это велень пряфт. Голова деревни. Дюже старый и потому главный.
— Откуда знаешь этого старика?
— Их деревня на Жолняме, и моя Лайме[1] была на Жолняме [2]. Легко на лодке доплыть. Офтай плавал к нам. Любил слушать, как я пою…
Тут раздалось жалобное мычание.
— Конец бычку! — вздохнула Варвара. — Шкуру вешают на дуб. Кровь льют в яму. Возле дуба. Её пьют боги, когда солнце садится…
— Шкуру и кровь, выходит, отдаёте богам. А кому достаётся мясо? — язвительно спросил Денис.
— Люди едят. — засмеялась жена. — Варят мясо, потом едят… И поют Оз-мору. Это песнь всем богам.
— О чём вы им поёте?
— Никто не разумеет Оз-мору. Слова богов!
— Даже не знаете, о чем их просите?
— Просим уже после Оз-моры. Кого о чём. Вирь-аву — не нападать, не бить, не щекотать. Выводить из леса. Поить молоком. Даровать грибы, ягоды, дичь, лесной мёд…
Не успела она договорить, как дед Офтай воскликнул: «
— Жертвенное мясо начали готовить, — мечтательно вздохнула Варвара.
— Вкусное, наверное?
— Ещё бы!
Обоим очень хотелось есть, особенно Варваре. Денис ночью хоть молоко пил, а она лишь подбирала при свете луны редкие яблочки, ягодки брусники и костяники.
И вот сельский староста крикнул:
Когда голос оз-авы замолк, вновь заиграли инструменты. Денис забыл о боли в ноге, настолько заворожила его музыка. Ему показалось, что её и вправду сочинили не люди, а боги…
Жрица прервала игру волынщиков возгласом: «Тума-шкай!» Сразу же низкие мужские голоса степенно вывели короткую мелодичную фразу. Волховка прокричала имя другого бога — и вновь зазвучал басовитый хор. «Боги и дни, — шепнула Денису Варвара. — Боги как дни. Оз-ава кличет богов, а мужики — дни».
Так тянулось ещё очень, очень долго…
«Сколько же богов и богинь у этих мокшан! — изумился Денис, когда оз-ава прогорланила пятнадцатое имя. — У нас же он всего один. Правда, в трёх лицах, а у них… Или, может, и у них он тоже один, но в разных ипостасях?»
Наконец, жрица пропела имя последнего бога, и тут же сурово и зычно что-то прокричал Офтай. Волынщики вновь начали играть, и оз-ава вновь запела гимн, только уже не Оз-мору. Теперь ей вторили все, кто был на керемети. Одни верно, другие невпопад — кто как умел.
Вместе с ними мотив гимна начал выводить ещё один голос, мощный и тонкий. Он звучал на октаву выше, чем у оз-авы. У Дениса чуть кровь не пошла из ушей, ведь певица стояла в шаге от него.
Он ущипнул жену за ногу, и та прервала пение.
— Варя, тише! — взмолился Денис.
Она склонилась над ним и строго сказала:
— Не называй меня «Варя»! Я ж говорила. «Варя» у нас — это дырка.
И сильнее прежнего зазвенел её голос. Денису показалось, что он заполнил собой всё урочище, заглушив все остальные звуки, даже могучее пение оз-авы…
И вот гимн закончился. Настало время раздачи ритуальных яств, и дед Офтай заорал:
